Любовь без срока давности - Ольга Ивановна Коротаева

Но тогда это значит, что на охранника напал не сам Мершиков. Неужели Ваня мог подвергнуть опасности жизнь невиновного человека?

– Ты знал, зачем Мершиков подъехал ночью к суду? – спрашиваю я.

– Разумеется, – кивает парень, и у меня ёкает сердце. Знал? Ваня продолжает: – Потому и был удивлён, когда увидел тебя.

Тут приходит моя очередь удивляться:

– Как так? Зачем же Мершиков там был?

– Чтобы передать ту самую папку, которую я потом, когда жена Мершикова похитила мужа, отдал тебе.

Моргаю: а я только решила, что мне стало всё понятно! Я всего лишь была для Мершикова алиби. Ну и в случае моего возможного согласия – приятным времяпрепровождением в ожидании некой встречи.

– А та папка? – осторожно уточняю я. – От кого она должна была меня защитить? От того, с кем встречался депутат? – Спина холодеет, когда я продолжаю: – Ночью у суда… И охранник попадает в больницу. А потом его сбивает скорая…

Перед глазами темнеет, к горлу снова подкатывает ком. Я прижимаю руку ко рту и пытаюсь подняться, чтобы убежать в туалет, но Ваня удерживает меня, подаёт утку, говорит:

– Тише, тише. Не сдерживайся.

Зажимаю рот и, ощущая жуткую тошноту, мотаю головой. Вот только не при нём! Ваня настаивает, не отпускает, и мне приходится сдаться. Он протягивает мне салфетки, которыми я утираюсь, гладит по спине, говорит нежные слова. А я от стыда готова сквозь землю провалиться! Ведь образ прекрасной, сильной, независимой женщины рушится вмиг. Я и так переживаю, что стара для него, а теперь ещё и немощна.

Вырывается стон от отчаяния, и Ваня тут же настораживается:

– Тебе хуже? Вызвать врача?

– Нет, – качаю головой. – Мне лучше. – Начинаю злиться: – Тебя дома не ждут? У тебя мать скоро замуж выходит, а ты ночами пропадаешь!

– Ага, – с удовольствием поддакивает Ваня и подмигивает. – И это самый чудесный подарок, который я могу ей… им подарить, тебе не кажется? Думаю, мама и её мужчина проводят время не хуже, чем мы.

– Надеюсь, намного лучше, – ворчу я, а Ваня смеётся и целует меня в висок. Я же уныло кошусь на утку и снова зажмуриваюсь. Потом вздрагиваю и недоумённо смотрю на Ваню: – Её мужчина? Почему ты так его называешь?

– А как ещё его обозвать? – пожимает плечами Ваня. – Дядя Вася? – Ухмыляется. – Не по погонам как-то. То, что Василий Анатольевич получил руку моей матери, не даёт мне права ломать субординацию.

– Но он же твой… – вскрикиваю я и осекаюсь. Вдруг тётя Таня ещё не призналась сыну? Ей явно не понравится, что я раскрыла тайну до неё. Тяну: – Э… Он же больше не твой командир. Ты отслужил.

– Срок проходит, субординация остаётся, – пожимает Ваня широкими плечами и улыбается. – Тебе отдохнуть надо. Поспи, а я побуду рядом. Хочешь, песенку спою?

– Марш «Славянки»? – усмехаюсь. – Нет уж, спасибо!

Ваня улыбается и, осторожно уложив меня, накрывает больничной простынкой. Усаживается рядом и, поглаживая кисти рук, тихонько начинает петь композицию, под которую я танцевала двадцать лет назад. Поёт он на английском, но я давно знаю перевод этой замечательной песни.

Ты не позволяла себе отдыхать,

Слово это означало слабость.

Привыкла на себя наступать,

Но другим приносить радость.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твою печаль,

Эта печаль чужая,

Не твоих сожалений вуаль.

Улыбаюсь, а дыхание перехватывает. Как я танцевала тогда! Я не просто совершала заученные движения, я вкладывала в танец душу и сердце. Выражала рисунком танца свои мечты. Оттого сейчас внутри всё сжимается от сладкой боли.

Ты не позволяла себе мечтать,

Слово это означало горечь.

Тебя просили силы все отдать

Чужим надеждам в помощь.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твою боль,

Эта боль чужая,

Не твоих глаз колючая соль.

Кусаю губу, а по щеке катится слеза. Не замолкая, Ваня проводит по моему лицу кончиками пальцев, стирая влагу. Да, песня приносит мне боль, но при этом она меня оживляет! Возрождает что-то, возвращает к истоку, наполняет энергией и уверенностью в себе.

Ты не позволяла себе любить,

Слово это означало свободу.

Тебя умоляли забыть

И отдать себя кукловоду.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твой страх,

Эта тревога чужая.

Они боятся правды в твоих устах[1]

Ваня заканчивает и, наклоняясь, целует меня так нежно, так бережно, что не сдерживаюсь и начинаю плакать. Вместе со слезами из меня уходит недоверие к этому молодому внешне, но такому мудрому и сильному духом мужчине, растворяется страх перед осуждением общества. Я мечтала о том, чтобы заниматься своим любимым делом и встретить настоящую любовь. Да, я больше не танцую, но я обожаю свою работу, а мужчина…

– Ваня, – сквозь слёзы шепчу я. Он смотрит в глаза, улыбается, и я решаюсь: – Кажется, я люблю тебя.

Ваня молча тянется ко мне, прижимается губами, а затем осторожно ложится на узкую кровать так, что я оказываюсь в тёплых объятиях. Кладёт мою голову себе на плечо и счастливо выдыхает. Я не сдерживаю улыбку и, устроившись поудобнее, закрываю глаза.

Глава 8

Просыпаюсь и вижу, что Ваня ещё рядом. Лежит на самом краешке, мило сложив губы трубочкой, посапывает. Боже, совсем как мальчик! Но жизнь продемонстрировала, кто из нас больший ребёнок. Я, казалось, уже давно взрослая, вела себя по-детски. Переживала, что скажут люди, когда увидят нас вместе, ждала чьего-то одобрения, слов «хорошая девочка», которых никогда не последует.

Улыбаясь, пропускаю сквозь пальцы гладкие пряди мягких волос Вани, а он усмехается и, прищурившись, смотрит на меня. Шепчет:

– Доброе утро, любимая.

У меня перехватывает дыхание, щёки горят, по груди растекается лава, а на глаза наворачиваются слёзы. Отворачиваюсь и бормочу:

– Да что же такое?! Слёзы словно сами текут. – Вытираю мокрые щёки и, всхлипнув, тихо прошу: – Можешь подняться? Мне нужно…

Ваня вскакивает и осторожно помогает мне встать с кровати. Иду в туалет, умываюсь и смотрю на себя в зеркало. Почему я то смущаюсь, то набрасываюсь на Ваню, то рыдаю ни с того ни с сего? Может, пора в отпуск? Всё же мне не двадцать пять лет, чтобы работать сутками и не замечать этого. Видимо, нервная система расшаталась. Купить успокоительного… коньяка, например. Смеюсь сама себе и снова утираю слёзы. Две бутылки!

Слышу осторожный стук в дверь