Истинный север - Александра Бэнкс

Входной колокольчик звенит. Она отвлекается. Я едва сдерживаюсь, чтобы не вдохнуть первый за всё это время нормальный глоток воздуха.

— Хочешь, я посмотрю, кто там? — спрашиваю.

— Нет-нет! Ты глазируй, а я встречу.

«Встретит»?

Она кого-то ждёт?

Я провожу лопаткой последний круг, оставляя соблазнительный завиток. Кладу её в раковину рядом с миской от глазури и делаю шаг назад.

Ну ничего себе, красотка.

Я беру рецепт, написанный от руки Мамой, с прилавка и аккуратно прячу в папку. Такой я не потеряю ни за что.

Из зала доносится знакомый низкий смешок. Я смотрю на часы. Почти шесть. Последние лучи солнца проникают через витрину, рассыпаясь золотыми бликами по красно-белым столам и стульям, отражаясь от чёрно-белого плиточного пола. Всё вокруг — словно замерло.

— Она скоро будет, — говорит Мама, возвращаясь в кухню с видом, будто танцует.

— Ты и меня подставила? — поднимаю бровь.

— Бамбина, понятия не имею, о чём ты говоришь, — улыбается она и строит смешную рожицу.

Я выглядываю в зал.

Гарри сидит за столиком на двоих, его шляпа — под стулом, руки сложены на столе по бокам от приборов. Напротив — свежее сервирование. Все остальные столы пусты, ведь сегодня — единственный выходной у ресторана.

— Что ты устроила? — шепчу я.

Она усмехается, хватает полотенце и опускает руки в горячую мыльную воду. Моет миску от глазури и ставит её сушиться. Я забираю с её плеч полотенце и начинаю вытирать посуду.

— Нет-нет. У тебя с тортом свидание.

— Ты разговаривала с Роузи?

— Бамбина, весь город уже об этом говорит. Только вы двое до сих пор не видите, что между вами происходит.

Это не совсем так.

В памяти всплывает тот день у подножия гор. Обратная дорога. Невысказанное между нами в каждом взгляде, пока мы качались в седле по пути домой.

Я тянусь за лопаткой, но Мама хлопает меня по запястью.

— Иди. Или мне самой за тебя идти? — Её брови взлетают, а на добром морщинистом лице распускается самая лукавая улыбка.

— Ладно. Но для этого нам не нужна целая деревня.

— О, мия кара, ни выбора, ни силы отказать у тебя нет. Ступай! — Она отмахивается от меня. Я развязываю фартук поверх платья, аккуратно складываю и кладу поверх папки под стойкой. Перекладываю торт на подставку и беру его в руки. Он тяжёлый.

Затаив дыхание, выхожу в зал и несу торт к столу. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я ставлю его в центр стола. Гарри прочищает горло и встаёт.

— Лу.

Я встречаюсь с ним взглядом, и внутри всё начинает вибрировать от нервов.

Вот чёрт.

Одна-единственная поездка в горы и я уже растеклась лужицей возле Гарри Роулинса. Надо собраться, чтобы выдавить:

— Проголодался?

— На торт? — его глаза темнеют, опускаясь к моим губам.

Ага. Я тоже.

— Садитесь, садитесь! — восклицает Мама, вытаскивая льняную салфетку из-под моего прибора и укладывая её мне на колени. Гарри перехватывает свою, прежде чем она успевает сделать то же самое, и кладёт рядом с тарелкой.

— Манжа! Ешьте, вкусно только свежее! — настаивает Мама.

— Прекрасно, прекрасно, — бормочет она, наливая нам воду в стаканы и зажигая маленькую свечу. Всё это всё больше напоминает настоящее свидание.

Снова звенит дверь. Входит Папа Манчини — в гольф-обуви и соответствующем костюме — обнимает жену, целует её в щёку. Подмигивает мне, а она берёт его за руку и уводит обратно на кухню.

Гарри хохочет.

— И тебе это тоже кажется подставой?

— Очень тонко, правда? Если бы только они знали… — широко открываю глаза.

Я беру нож и вонзаю его в торт, веду вниз, делая первый надрез. Режется он как масло — текстура просто шёлк.

Перекладываю кусок на его тарелку и облизываю глазурь с большого пальца. Поднимаю глаза и вижу, что Гарри всё ещё смотрит на меня. Он даже не пошевелился. Его руки так и лежат рядом с приборами.

— Не хочешь попробовать? Я, между прочим, потратила на это часы.

— Я…

— Ну, вы двое! Увидимся завтра. Закрой за нами, ладно, бамбина? — Мама хлопает меня по щеке, а её муж проходит мимо. И вот их уже нет — ушли мгновенно.

О да. Это определённо была подстава. Что с этим городом не так?

Это уже второй раз. Сначала — с Роузи и тем ужином в старом доме, теперь вот это. Похоже, все вокруг думают, будто мы с Гарри и понятия не имеем о том, что между нами происходит.

Вспомнив о торте, я отрезаю кусочек и протягиваю Гарри.

Он поднимает бровь, в глазах вспыхивает весёлый огонёк.

— Ты теперь меня кормишь?

Я сдавленно фыркаю, разворачиваю вилку обратно и сама откусываю от неё. Гарри следит за движением, и на его лице проступает удивление. Стоит шоколадной нежности коснуться моего нёба, как я закрываю глаза. С губ срывается приглушённый стон.

Святая Мария, мать Божья... этот торт — настоящее переживание.

— Господи, женщина, если ты продолжишь издавать такие звуки, торт окажется на полу.

Я резко открываю глаза.

Гарри смотрит мне прямо на губы, глаза потемнели. Он шевелится, словно ему стало неуютно сидеть. Руки сжимают столовые приборы, челюсть стиснута.

С ним я чувствую себя живой.

Он просто входит в комнату и поднимает меня.

Медленно опуская вилку, я снова вонзаю её в тёмную шоколадную роскошь. Глядя прямо в его глаза, я нарочно медленно приоткрываю губы и веду вилку внутрь, смыкая зубы.

Гарри бросает взгляд на огромное витринное окно ресторана. Потом, будто что-то для себя решив, резко встаёт, поднимает меня с места и притягивает к себе. Его сильные руки обвивают меня, и он кивает на торт. Я поворачиваюсь, подхватываю его и прижимаю к себе.

Не говоря ни слова, он направляется к лестнице и начинает подниматься, шаг за шагом, ко мне в квартиру. Его взгляд не отпускает мой, кадык двигается вверх-вниз. Захват становится крепче, когда мы врываемся внутрь.

Несколько быстрых шагов и я оказываюсь на кухонном столе.

Гарри выхватывает у меня торт и ставит рядом. Мне хочется зарыться пальцами в его волосы. Утонуть в его поцелуе. Поддаться прикосновениям, везде. Но он отступает. Его грудь вздымается, тело напряжено, и если бы не то, что происходило между нами пару минут назад, можно было бы подумать, что он зол или расстроен.

Но я-то знаю.

Я знаю, что мы делаем друг с другом.

Как это пламя захватывает всё.

— Гарри, — шепчу я. — Подойди.

Он качает головой. Почти незаметно.

— Не двинусь ни на миллиметр.

— Почему?

Он склоняет