Истинный север - Александра Бэнкс

— Что-нибудь ещё принести? — спрашиваю.

— Нет, всё в порядке, спасибо, — девушка отвечает с натянутой улыбкой.

Я разворачиваюсь и иду к кухонному проёму. Два глубоких блюда с лингвини ждут меня, над ними клубится ароматный пар. Пахнет, как рай. Всё, чего бы я сейчас хотела — это сесть где-нибудь на полу, спрятаться от глаз, дать отдых ногам и в одиночку уничтожить тарелку этой сливочной пасты.

Мама бросает на меня взгляд, руки заняты следующим блюдом.

— Стол двадцать, бамбина.

— Двадцатый, поняла. — Я подхватываю тарелки и иду к столику у окна.

На полпути через зал, полный довольных посетителей, я разглядываю, кто сидит за двадцатым. Внутренне закатываю глаза и направляюсь туда.

— Вот, лингвини по особому рецепту Мамы. Перца? Пармезана? — спрашиваю.

Брэд бросает на меня неловкий взгляд, задерживая его на миг, прежде чем его спутница отвечает:

— Нет, мне не нужно, спасибо. Брэдли? — спрашивает она, голос лёгкий, приятный.

Брэдли, ага.

Надеюсь, она понимает, что её кавалер — пустышка во всех смыслах.

Он прочищает горло, не отрывая взгляда от тарелки.

— Мне тоже не надо.

Ну конечно.

— Хорошо. Если что — зовите, — говорю я, глядя на бедняжку с самой искренней сочувственной улыбкой. Она заправляет прядь тёмных волос за ухо и чуть улыбается в ответ.

Голос Мамы снова доносится через зал, и я возвращаюсь за следующим заказом.

Вечер пролетает быстрее, чем я ожидала. Когда последний гость выходит на тротуар, Мама прислоняется к дверному косяку кухни, с полотенцем в руках. В её взгляде — нечто вроде любопытства.

— Что такое? — спрашиваю я.

Она вздыхает.

— Да так, ничего, белла. Просто—

Из кухни раздаётся грохот. Мы обе бросаемся туда и находим Папу на коленях. На полу — перевёрнутый котёл со спагетти. Он дрожащими руками пытается собрать их обратно в дуршлаг.

В этот момент они кажутся такими хрупкими. Такими старыми.

Это — дело всей их жизни. Но с каждым днём всё яснее: им становится тяжело справляться с темпом и объёмом работы. Я опускаюсь на колени и помогаю Папе собрать последние непослушные пряди обратно в дуршлаг. Его тёмные глаза под густыми бровями встречаются с моими.

— Не знаю, как вышло. Выскользнула.

Он откидывается на пятки, руки всё ещё дрожат. Мама тут же оказывается рядом, поднимает его с пола. Я убираю беспорядок, пока она усаживает его за столик в зале. Слышу, как она говорит с ним — нежно, ласково, с тревогой. Я не понимаю слов, но читаю интонации.

Они слишком стары для этого.

Но не могут отпустить.

Я ставлю дуршлаг в раковину, мою пол до блеска. Пока провожу шваброй по кафелю, в голове вспыхивает мысль. Безумная. Прыжок в неизвестность. Может, даже не вариант для Мамы и Папы.

Оперев швабру на стойку, я сжимаю руками фартук. Обдумывая идею, подхожу к столику, за которым они сидят.

Оба выглядят измотанными.

— Мама, можно с тобой поговорить? — тихо спрашиваю.

Папа отодвигает для меня стул, я сажусь. Мама складывает руки на столе, одна поверх другой.

— У вас есть планы на ресторан? Ну, на будущее? — слова вырываются потоком. В груди грохочет сердце.

Они переглядываются. Потом Мама поворачивается ко мне.

— Что ты имеешь в виду, Луиза?

Не «белла». Не «бамбина».

Чёрт.

Я перешла черту.

Меня сотрясает нервная дрожь, грудь будто сжимает тиски.

Папа наклоняет голову, брови опускаются.

— Можешь говорить, мия кара. Как бы мы ни любили это место, мы понимаем, что оно не навсегда наше. Об этом ты?

Я слегка киваю.

— Я... я же не ваша дочь. Даже не работаю тут. Но у меня появилась мысль...

— У неё мысль, мон аморе, теперь мне стало интересно, — говорит Мама, и её лицо становится просто бесценным.

Её веселье и нежность в глазах слегка разгоняют тяжесть в груди.

Я кладу ладони на стол и смотрю на них обоих, прежде чем произнести:

— Если я буду работать здесь каждый вечер, выучу все рецепты и разберусь в бизнесе — есть шанс, что когда-нибудь в будущем вы продадите мне ресторан?

Как только последние слова слетают с губ, я замираю, задерживая дыхание. Взгляд мечется между двумя людьми, которые с первого дня стали для меня почти родителями. Тишина с каждой секундой становится всё тяжелее.

Это глупая идея.

Скорее всего, они хотят передать ресторан кому-то из своих. Я же даже не итальянка, чёрт побери. Любовь к кухне не делает из тебя мастера. Какая же я идиотка. Лицо заливает жар.

Мама встаёт. Её прохладные ладони обнимают моё лицо, я поднимаю глаза. Сердце будто вырывается из груди.

Вдох.

Выдох.

— Это ты хочешь? Остаться здесь — кто знает, на сколько? У тебя нет других планов? — Голос у неё мягкий, в глазах — тревога.

Да, я металась последние месяцы. Мои планы были где угодно, только не здесь. Но это место. Эта еда. Эти люди. Они становятся чем-то настоящим в моём сердце. Впервые с тех пор, как мои большие мечты рассыпались в прах, я снова чувствую вдохновение. Уверенность.

— Да. Хочу.

Наверное, выгляжу как отчаянная дурочка, но не по тем причинам, что приходят другим в голову. Говорят, иногда достаточно одного момента, чтобы понять, чего ты хочешь в жизни.

Я оглядываюсь на ресторан, пока тишина между нами тянется. Манчини обмениваются ещё одним взглядом — теми, что понимают только они.

Тёплая рука ложится поверх моей. Я поворачиваюсь к Папе. Он говорит:

— А что если так. Раз уж труд всей нашей жизни должен будет обеспечивать нас на пенсии, мы позволим тебе работать здесь с частичной долей выкупа. А через полгода, когда переедем во Флориду, ближе к родным, ты сможешь выкупить остальное.

Я раскрываю рот.

Частичная доля.

Они впускают меня.

Боже мой.

Это больше, чем я могла надеяться.

— Да! — Я резко вскакиваю и обнимаю его. — Господи, спасибо вам!

Мама обнимает меня сбоку. Её тонкая ладонь сжимает моё плечо. Я поворачиваюсь к ней — глаза у неё светятся.

— Бамбина, тебе ещё многое предстоит выучить. Но мы счастливы доверить нашу мечту таким заботливым, надёжным рукам.

— За определённую цену, Мам, — усмехается Папа.

Она хлопает его по плечу.

— Тсс, ты! Девушка должна сделать всё правильно. К тому же у старушки большие пенсионные планы.

Я отступаю назад, отпуская их.

— О какой сумме идёт речь за вход? — Часть сбережений я потратила на ранчо Гарри. Молюсь, чтобы оставшегося хватило. Могу продолжать работать в закусочной, чтобы накопить остальное. В крайнем случае — взять небольшой кредит, чтобы через полгода