Драконий цветок - Анна Шнайдер

перед новогодьем, во время отбора, все подобные увеселения отменялись. Не до того было семье аль Эрдерио. Этим Себастьян и решил воспользоваться — раз уж сцена свободна, можно её занять. А заодно и посмотреть, как с этим справятся конкурсантки. Даже режиссёра нашёл, из-за чего Рейгард совсем обалдел, услышав его имя — Питер дель Гайло. Не дракон и довольно-таки слабый маг, но в столице этот человек считался королём театральных подмосток. Он работал главным режиссёром в лучшем театре Эрдора, ещё и курировал постановки в других заведениях. И сам занимался отбором исполнителей, преподавая в Академии изящных искусств, где обучались будущие режиссёры, актёры, сценаристы и даже журналисты.

Рейгард, хоть и много слышал о Питере дель Гайло, был с ним незнаком, и почему-то представлял себе какого-то писаного красавца — а как иначе, ведь все, кто упоминал этого человека, обычно фонтанировали восторгом? На деле же через пять минут после того, как наследник и конкурсантки вошли в домашний королевский театр и расположились в первом ряду зрительного зала, на сцену вышел полноватый коротышка с блестящей в ярком свете люстры лысиной, но с настолько пронзительно-чёрными и выразительными глазами, что они выделялись на его лице, как чернила на листке бумаги. Да и грация у него была удивительная для мужчины с подобной комплекцией — даже Рейгард несколько секунд не мог оторвать взгляд от плавных движений этого человека.

— Приветствую, ваше высочество, — поклонился Питер дель Гайло наследнику, как подобало, вообще не удивившись своеобразному внешнему виду Рейгарда. Хотя знать о том, как именно выглядит проклятый принц, он точно не мог. — И вас, участницы отбора. Меня зовут Питер дель Гайло, вы можете называть меня господин дель Гайло. Сейчас мы с вами проведём собственный отбор и распределим роли. Кто первой хочет пройти прослушивание?

— Я, — с гордостью и достоинством откликнулась одна из дракониц — та самая, у которой в родственницах ходила королева Арнарии, и встала с кресла.

Аделина

На экзаменах я всегда старалась выходить первой, чтобы побыстрее отмучиться и пойти отдыхать или учить следующий предмет, но сейчас явно не тот случай.

В приюте мы тоже устраивали представления, ставили и спектакли, и отдельные номера. Меня признали бездарной лицедейкой ещё в далёком детстве, максимум, что я могла, — это прочитать стихотворение со сцены. Но делала я это абсолютно без выражения, застыв, как статуя. Нет, я не волновалась и не стеснялась, просто у меня почему-то не получалось выдавливать из себя эмоции на публике. В академии было гораздо проще — когда ты выступаешь с докладом, окружающим плевать, с каким выражением ты читаешь тезисы, главное — суть выступления.

Поэтому я не стала торопиться. Опозориться я всегда успею.

А вот Валенсия, вызвавшаяся на прослушивание первой, явно обладала талантом к лицедейству. По крайней мере, так мне показалось, когда я слушала, как она зачитывала текст, что дал ей господин дель Гайло. Это был кусочек из той самой пьесы «Заколдованная принцесса», и Валенсия изображала принцессу, которая сокрушалась, что её прокляли за гордыню.

— Очень неплохо, — кивнул господин дель Гайло, когда драконица закончила читать с листочка. Всё это время он сидел вместе с нами в зрительном зале и тоже внимательно слушал. — Правда, с эмоциональностью вы перебарщиваете, получается слегка истерично, но это поправимо.

Судя по гордому и надменному взгляду Валенсии, которым она наградила нашего режиссёра, с его замечанием драконица была не согласна. Но возражать не стала, молча спустилась со сцены, отдала листок с ролью следующей претендентке, а затем грациозно опустилась в одно из кресел и расправила подол белого платья с открытыми плечами. Платье сидело на Валенсии настолько низко, что мне всё время казалось — сейчас оно упадёт с её груди. Выглядело это очень соблазнительно и провокационно, однако я не заметила ни одного заинтересованного взгляда как со стороны Рейгарда, так и со стороны всех остальных мужчин, в том числе Себастьяна. Хотя на фоне других конкурсанток — все были в закрытых платьях — Валенсия точно выделялась.

Следом подряд выступили ещё три драконицы, и все как одна читали одинаково хорошо, на одном уровне с Валенсией. Из-за чего я сделала вывод, что среди драконов, по-видимому, в моде домашние театры. Не зря же один такой есть и в Логове! Значит, дети драконов «тренируют артистизм», как говорила моя приютская наставница, Инесса аль Галио. После чего она обычно со смешком добавляла, что тренировать что-то можно, только если у тебя оно есть, а если нет, тренировать бесполезно, — намекая на мою абсолютную деревянность. Поэтому меня выступлениями никто не мучил. У меня были другие задачи.

На четвёртой девушке господин дель Гайло поменял текст, заявив, что так будет лучше. Наверное, он был прав — насмотревшись на выступавших, я уже и сама начала понимать, как именно следует читать этот эмоциональный отрывок. Но режиссёр его поменял, выбрав сцену, в которой та же заколдованная принцесса рассуждает о том, почему её прокляли, послушал ещё двух дракониц, которые, на мой взгляд, не блистали, а затем обратился к Рейгарду:

— Ваше высочество, может, вы прочитаете? Его высочество Себастьян уверял меня, что вы справитесь с этой ролью, но я всё-таки хотел бы услышать самостоятельно.

Рейгард молча кивнул, поднялся с кресла и уверенным шагом направился к сцене.

В этот момент в зрительном зале все замерли. Мне казалось, что я слышу даже, как дышит сидевшая рядом со мной Кари, — настолько вокруг было тихо. Единственным звуком, что раздавался сейчас в театре, было глухое цоканье когтей Рейгарда по полу.

Принц забрал листок с ролью у девушки, которая выступала до него, дождался, пока та спустится и сядет, и начал говорить, не глядя в текст:

— Я была не права, я понимаю это. Я настолько гордилась собой, что начала считать других ниже себя, презирала всех, особенно женихов. Они просили моей руки, добивались любви, но я думала, что никто из них не достоин моей любви. Как-то ведь нужно было остановить это? Слов я не понимала. И поначалу я считала своё проклятье наказанием, но теперь мне кажется: оно — награда.

Жуть.

Не знаю, как у остальных, а у меня, когда Рейгард читал этот текст, по коже бежали противные липкие мурашки. И не только потому, что он прекрасно и проникновенно читал, но и потому, что эти слова словно принадлежали ему самому, а вовсе не заколдованной