Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

свою испачканную кровью ладонь и слегка повернул её, разглядывая в тусклом, умирающем свете угасающих фонарей. Свежая, яркая кровь Брана зловеще переплеталась с мертвенной белизной его изящных костяшек. Жуткое, душераздирающее зрелище.

Он равнодушно нахмурился, словно это была не кровь преданного человека, а пролитые чернила, вскинул взор и заметил меня. Я замерла, прячась в густой тени на изломе крытой галереи.

Его шаги на едва заметное мгновение замерли. Словно повинуясь какому-то редкому, почти человеческому порыву, Каллум поспешно спрятал пахнущую железом и смертью руку за спину. Затем он продолжил свой неторопливый подъём, свернул за угол и вырос прямо передо мной.

— Непослушная, — тихо слетело с его губ.

Он попытался прикрыться своей привычной, обманчиво-мягкой улыбкой. Но она не могла скрыть ту леденящую свирепость, что всё ещё бурлила вокруг него, как и ту мимолётную, едва уловимую панику, которая на долю секунды отразилась в его глазах. Он ведь ясно приказал мне не выходить, отчаянно не желая, чтобы я видела эту сковывающую кровь и его собственное чудовищное безразличие. Каллум потянулся было рукой к моему уху, чтобы шутливо ущипнуть, как делал прежде, но, вовремя вспомнив про липкие багровые капли на пальцах, небрежно опустил её вдоль тела.

Я смотрела на него не мигая, пока в глазницах не закипели горючие слёзы, размывая его силуэт. Сердце разрывалось от боли — наполовину из-за трагической гибели Брана, наполовину из-за самого Каллума.

В своей прошлой жизни я была слепа. Я помнила Безумного Регента на пике его неограниченного, ослепительного величия, когда он повелевал всей Остерией. Но я совершенно забыла, какой ценой достаётся этот трон, возвышающийся над миром. Трон, к которому вела дорога, вымощенная бесчисленными трупами и реками крови... Остерианский престол требовал в жертву саму его душу, его собственную кровь.

Прежняя Элара лишь трепетала перед его безжалостной свирепостью, но нынешняя я — я до крика, до безумия сострадала той нечеловеческой стойкости и муке, что скрывались за его грозным величием.

Сдерживая подступающие к горлу рыдания, я опустила взгляд. Вопреки здравому смыслу, я протянула руки, бесцеремонно вытащила его окровавленную ладонь из-за спины и крепко сжала в своих ладонях. Не произнося ни слова, я упрямо потащила Принца-регента за собой в комнату. Чужая, скользкая кровь мгновенно испачкала мои бледные, тонкие пальцы, вызывая подсознательную тошноту, но я лишь крепче, с отчаянной яростью сжала его руку. Каллум, поражённый моей внезапной властностью, даже забыл отстраниться. Он покорно позволил мне затащить себя в покои и усадить на край просторного ложа.

Я лихорадочно приготовила таз с чистой водой, поставила его на столик возле кровати и, бережно взяв его длинные, изящные пальцы, опустила их в прозрачную влагу. Тёмно-красные струи крови тут же начали расползаться, окрашивая воду в зловещий рубиновый цвет. Я безмолвно вылила её, принесла новый таз с кристально чистой водой и, взяв мягкую хлопковую ткань, принялась методично, один за другим, отмывать его пальцы. Мои ресницы исступлённо дрожали, а руки ходили ходуном от едва сдерживаемой дрожи.

Каллум неподвижно сидел передо мной. Сперва он взирал на происходящее с полным равнодушием, но постепенно обманчиво-лёгкая улыбка сошла с его губ.

* * *

Каллум Рейн

— Что делает моя госпожа? — тихо, едва слышно спросил я.

За мою долгую, полную кошмаров и пролитой крови жизнь я пережил слишком много предательств, смертельных ядов и ранений. Я давно забыл, какова на вкус настоящая боль, и не верил в неё. Моё тело было лишь податливым орудием: если бы мне отрубили руку, я бы безжалостно прирастил её на место; если бы враги вскрыли мою грудную клетку, я бы хладнокровно заткнул эту зияющую рану — таков был мой привычный, чудовищный способ выживания в мире, где каждый с самого рождения желал мне гибели.

Но сейчас, глядя на её трепещущие, влажные от пролитых слёз ресницы, я впервые оказался в абсолютном, пугающем замешательстве. Моя внутренняя бездна дала трещину. Я совершенно не знал, как реагировать на эту болезненную нежность, и чем заполнить ту внезапную пустоту, что стремительно разрасталась в моём израненном, ледяном сердце. Должно быть, именно это смертные и называли болью. Болезненной пыткой, которая при этом была сладка, словно ядовитый дикий мёд.

Не поднимая головы и отчаянно подавляя рвущийся наружу всхлип, Элара прошептала: — Разве омывать руки своего господина — это не прямая обязанность его... послушной служанки?

При этих словах нерушимый лёд в моей душе вдруг дрогнул и оттаял, уступая место безумному, почти мазохистскому, саморазрушительному наслаждению. Служанка? Какое жалкое, ничтожное слово для той, кто подчинил себе мою тьму. Я опустил отмытую её руками ладонь на своё колено, не в силах сопротивляться неодолимому притяжению, подался всем телом вперёд и осторожно коснулся кончиком своего носа её трепещущих, похожих на крылья бабочки ресниц. Я жадно впитывал её тепло, а затем медленно скользнул ниже, к её дрожащим губам.

— Моя госпожа — драгоценна, — порочно и хрипло выдохнул я, упрямо выделяя каждое мгновение этого слова, навек выжигая и отбрасывая прочь статус безликой служанки.

Она была моей единственной святыней в этом проклятом мире. Пусть мои руки всё ещё пахли смертью и были по локоть омыты в крови, но этот поцелуй... мой поцелуй, отданный ей, оставался кристально чистым.

Глава 11

Элара Валериус

Наш короткий поцелуй — бережный, словно попытка удержать нечто хрупкое и бесконечно ценное — дышал щемящей, отчаянной нежностью. Я замерла, страшась сделать даже вдох. От этого хриплого, идущего из самой глубины души слова «драгоценна» у меня перехватило дыхание, заполняя грудь горькой, удушающей болью.

В той, прошлой жизни, обернувшейся кошмаром, я потеряла всех. У меня не осталось семьи, никто не шептал мне нежных слов утешения — я жила в абсолютном одиночестве и умерла совсем одна. Но в этой жизни всё изменилось: моя семья была цела, родные и близкие были живы. Рядом со мной был тот, кто без колебаний рисковал собственной душой и телом ради моего спасения, и всё же... моё сердце всё равно исходило кровью от этой невыносимой муки.

Весь этот бесконечный день мне отчаянно хотелось спросить Каллума — Неужели ты никогда не думал о том, что твоя жизнь могла бы быть хоть немного легче? Без этой вечной борьбы на грани гибели?

Но я молчала. Молчала, потому что слишком хорошо знала ответ: Каллум никогда не думал об этом. По-настоящему никогда. В его израненной душе собственная жизнь всегда стояла на самом последнем месте. Он готов был до самого конца цепляться за то, во что