Чудик. Такая странная любовь - Катерина Пелевина

— Просто, — пожимает она плечами. — Подумала, что вы хотите побыть вдвоём. Я же замечаю всё… Не дурочка.

— Что замечаете?

— Ну, Илона… Я знаю его уже несколько лет. Он лежит здесь и за всё это время так ни на кого не смотрел. И в воду, и в огонь, и медные трубы за тобой. Так влюбился… Сама слышала, — выдаёт она с улыбкой. — Скажи мне, что там случилось?

Слышать это невыносимо. Невыносимо грустно и приятно. Потому что так как он ко мне ещё никто не относился. А раз уж другие люди это видят, значит, правда…

— Она… Надела мамину футболку… — признаюсь нехотя.

— Без спроса?

— Ну сами как думаете? Дала бы я мамину футболку хоть кому-то?

— Нет, думаю, нет, дитя… — вздыхает она, глядя на меня хмуро. — Но это же не повод драться? — зовёт меня к себе. — Сядь… Поговорим…

Несмотря на то, что у меня жжёт глаза и ноет сердце, я всё же иду туда и сажусь с ней рядом, опустив голову, практически вжав её в плечи.

Если бы мама была жива, со мной бы этого всего вообще не было. И порой я виню её. Когда плачу, когда думаю о своих проблемах, ведь до смерти скучаю. И начинаю ненавидеть за то, что умерла так рано и оставила меня с дырой в сердце… Но она не виновата… Никто не виноват. Это просто злосчастное стечение обстоятельств. И я стала такой.

Без неё всё потеряло прежний смысл. Все мои мечты… Танцы, которые я так активно изучала. Всё было пущено под откос. И до сих пор у меня внутри опустошение. Такое, которое в силу понять только тому, кто столкнулся с подобным в моём возрасте. И никому больше…

— Я побуду здесь до завтра, мне не тяжело. Не хочу создавать для вас проблемы.

— Слушай, Илоночка… Ты должна понимать, что я не хотела. Это его решение, — указывает она на потолок, намекая на главврача. — Я здесь ни при чём.

— Я и не осуждаю Вас. Что случилось, то случилось. Вы только рыжику не дайте глупостей наделать, хорошо? А то он порой без тормозов просто.

— Хорошо, да… — кивает она с улыбкой, чуть убирая с плеч мои волосы. — Не пострадали хоть?

— Нет… Она и не успела ничего мне сделать…

— Даня переживает за тебя. Рассказывал что-то про бритву у неё в сумке…

Так и знала, что он не будет язык за зубами держать… Чудик.

— Но Вы ведь всё равно не верите нам, да? — спрашиваю, замечая в её глазах переживания. Но вот куда она против системы. Я прекрасно понимаю. — Не нужно рисковать работой ради нас. У Вас дочка… И это куда важнее… Пусть станет известной балериной. — говорю ей, на что замечаю слёзы в её глазах. Её это, конечно же, трогает. А женщина она добрая и понимающая.

— Спасибо, детка… Спасибо, дорогая. Она меня так редко видит. Но я не жалею. Я ведь помогаю обществу…

— Мы потеряны для общества, Екатерина Андреевна… Когда-нибудь Вы это поймёте…

— Какие глупости. Вы такие же дети. Молодые ещё. Дурные… Но я тебе просто совет дам. Не отказывайся от него… Даня, он любить умеет посильнее всех вместе взятых. Не отмахивайся раньше времени… Он ещё удивит тебя, — уверяет меня, усмехнувшись. — И поешь… Ладно?

— Угу, поем, — отвечаю, а у самой в груди такое, что еле сдавливаю слёзы. Словно я не знаю, как он умеет любить… Он мне это каждый день демонстрирует. И показывает многое тоже. Ещё как. Порой кажется, что глаза из орбит вылезут от его демонстраций. И теперь мне действительно его очень не хватает. Будто кусок изнутри вырвали. Никогда бы не подумала… Что буду скучать по его болтовне, по его сопливым речам и навязчивым взглядам. А ещё тупым шуткам, блин… Да по нему самому.

Катерина уходит, оставив завтрак, а я представляю, как бы он сейчас своровал у меня печенье и кусок сыра… Как бы сначала хомячил, словно не в себя, а потом придурковато смахивал крошки со своего веснушчатого лица…

И смеялся… Смеялся. Смеялся.

Завораживающе и звонко.

Господи… Это не парень, а энциклопедия причудливости.

Сегодня он должен был познакомить меня со своими родными. А я, получается, всё испортила. Кажется, это первый раз, когда я действительно жалею, что не могу выйти из состояния одиночества… Я бы хотела понять, что для него значу. Услышать, что он скажет своим родным обо мне. И как они отреагируют на меня. Те его младшие братья, которых я помню…

Но промолчать на поганый поступок этой твари просто не могла… Как то, что задело меня до глубины души. А сейчас у меня чувство, словно она этого и добивалась. Но Даня уже не такой дурачок. Не станет её слушать. Он ведь знает о ней всё. Так что мне не за что переживать, ведь так?

На обеде, когда Екатерина снова приходит, я точно знаю, что он здесь, потому что слышу его голос из коридора, который твердит, как заведённый, что скучает по мне, а потом и вовсе начинает петь мне, как дурак. Своим фальшивым, но до безобразия сладким тембром.

«Как единственной на свете королеве красоты».

От смеха у меня сводит живот. Ещё и песню выбрал старинную. Слов нет просто.

— Почему ты не ешь? Иди, Даня! Со мной всё в порядке, — выкрикиваю и уже смеяться хочется. Ведь он словно приклеился, блин. А Катерина только смеётся над ним и качает головой, мол принимайте вот такого… Зато любящего и искреннего. И я с ней согласна в чём-то…

— Я обещал и буду тут, всегда буду, пока не выйдешь, — всё, что слышу, когда дверь снова закрывается…

И я опять остаюсь в гордом одиночестве… Мотаю на повторе его голос в своей голове. Наш общий запах, когда обнимаемся, смех и наши воспоминания, от которых у меня мурашки бегут по всему телу. Только так удаётся отвлекаться от угнетающих меня мыслей. Воспоминаниях об Аркаше и его словах о доме. О навязчивых звонках и этой идиотке, которая мотает мне нервы с первого дня пребывания.

А вот вечером… Сама не знаю, что на меня находит…

Но я уже дико схожу с ума без своего рыжика, и когда мне приносят ужин, причём не Катерина, а один из санитаров, уже сама громко спрашиваю:

— Рыжик? Ты здесь?

А в ответ почему-то звучит горестное молчание… Но меня тревожит не тот факт, что он променял меня на