Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

На лбу итальянца мгновенно выступили крупные капли пота. Дыхание сбилось, превратившись в хрип.

— Что... что это... — едва слышно пробормотал он по-итальянски.

Его руки, воздетые для эффектного пасса, задрожали. Он сделал неверный шаг назад, словно от удара невидимым хлыстом. Еще шаг. Он пошатнулся, едва не опрокинув высокий тяжелый канделябр.

И вдруг великий маг, перед которым трепетал весь Петербург, издал сдавленный, полный первобытного, неконтролируемого ужаса стон. Он резко, судорожно закрыл свое бледное, искаженное страхом лицо обеими ладонями, словно пытаясь защититься от невыносимого зрелища.

— Я не могу... — его голос сорвался на истеричный, хриплый полукрик, разнесшийся под сводами готического салона. — Это невозможно... Мадонна, защити... Вы... вы еще не родились!

В салоне воцарился кромешный хаос.

Кто-то из впечатлительных дам пронзительно завизжал. Две графини в первом ряду синхронно упали в обморок, сопровождаемые треском разрываемых корсетов и криками слуг. Офицеры повскакивали с мест, хватаясь за эфесы шпаг, не понимая, от кого защищать публику — от мага или от меня. Лоренца с ужасом вскочила из-за стола, бросившись к своему мужу, который продолжал стоять, закрыв лицо руками и тяжело, прерывисто дыша.

А я стояла в центре этого безумия абсолютно неподвижно, сложив руки на темном бархате платья.

Мой план сработал даже лучше, чем я могла мечтать. Я хотела просто сбить его с толку, а в итоге... кажется, гениальный шарлатан действительно обладал неким даром, и этот дар только что свел его с ума, столкнувшись с настоящей путешественницей во времени.

Я медленно, величественно обвела взглядом паникующую толпу, задержалась на скорчившейся фигуре великого чародея и с идеальной, холодной грацией развернулась.

— Идемте, Амалия, — негромко, но властно бросила я окаменевшей подруге. — Кажется, у графа Калиостро сегодня сломался хрустальный шар. Воздух здесь слишком спертый.

Я направилась к выходу. Никто не посмел встать на моем пути; толпа расступалась передо мной, как море перед Моисеем. Охота на мага началась с блестящего, сокрушительного нокаута. И Императрица будет очень, очень довольна.

глава сорок шестая

Глава 46. Истинная магия и черный год России

Последствия моего демарша в салоне Апраксиной не заставили себя долго ждать. Уже на следующее утро, когда мы с Василием Петровичем пили кофе, в наш особняк прибыл офицер адъютант Потёмкина.

Светлейший князь требовал меня к себе. Немедленно. Одну.

Василий Петрович напрягся, его рука потянулась к трости, но я остановила мужа спокойным жестом.

— Всё идет по плану, мой дорогой, — тихо сказала я. — Матушка-Государыня хотела, чтобы князь сам выгнал этого шарлатана. Кажется, пришло время финала.

Меня привезли в Аничков дворец, в личные апартаменты Григория Александровича. Это были не парадные залы, а темный, прокуренный кабинет, заваленный картами, донесениями и свитками.

Едва переступив порог, я поняла, что расстановка сил изменилась кардинально.

Князь Таврический сидел за массивным столом, мрачный, как грозовая туча. Его единственный глаз сверлил меня тяжелым, подозрительным взглядом. А у окна, нервно комкая кружевной платок, стоял он.

Граф Алессандро Калиостро.

Увидев меня, великий маг, перед которым трепетала Европа, буквально вжался в тяжелую бархатную портьеру. Его смуглое лицо приобрело пепельно-серый оттенок, на лбу блестела испарина. Вчерашний страх, который он испытал, заглянув в мой разум, никуда не исчез. Напротив, при свете дня он превратился в животный, неконтролируемый ужас. Калиостро не мог скрыть дрожи.

— Ваша Светлость, — я сделала спокойный, полный достоинства реверанс.

Потёмкин не ответил на приветствие. Он медленно поднялся из-за стола, его массивная фигура нависла надо мной.

— Мне доложили о вчерашнем, графиня, — рыкнул князь. — Говорят, вы сорвали сеанс. Говорят, великий маг Калиостро, — Потёмкин с нескрываемым презрением ткнул пальцем в сторону трясущегося итальянца, — попятился от вас, как от дьявола. Я хочу знать, что это за цирк. Что вы с ним сделали?!

Я выпрямилась. В кабинете были только мы трое. Никаких лишних ушей. Никаких придворных сплетников. Только человек, который вершил судьбы Империи, и мошенник, который пытался его одурачить.

Если Потёмкин жаждал магии и пророчеств — он их получит. И это будет самая страшная магия из всех возможных. Беспощадная историческая правда.

Я медленно повернула голову к Калиостро. Итальянец судорожно сглотнул и вжался в стену еще сильнее, словно ожидая удара хлыстом.

Затем я перевела свой холодный, пустой взгляд на Светлейшего князя.

— Вы ищете тайные знания у этого фокусника, Григорий Александрович? — мой голос прозвучал ровно, но в тишине кабинета он разнесся подобно звону набатного колокола. — Вы просите его вызывать духов прошлого? Какая глупость. Прошлое мертво. Бояться нужно будущего.

Потёмкин нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Он не привык к такому тону.

Я шагнула к центру кабинета, не отрывая взгляда от единственного глаза князя, и, чеканя каждое слово, начала читать. Стихи Лермонтова, которые будут написаны только через полвека, сейчас прозвучали из моих уст как древнее, жуткое заклинание:

— Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь…

Князь замер. Поэзия, пропитанная такой чудовищной, кровавой безысходностью, пробрала его до костей.

— Вы хотите предсказаний? — я возвысила голос, переходя на безжалостную, рубленую прозу. — Слушайте же. И ты слушай, чародей!

Я резко указала пальцем на Калиостро. Тот тихо пискнул.

— Твой путь окончится в тысяча семьсот девяносто пятом году. Ты сгниешь заживо в каменном мешке тюрьмы Сан-Лео, умоляя инквизиторов о милосердии, забытый всеми, лишенный своей магии и своего разума!

Калиостро сполз по стене, закрыв лицо руками. Он не пытался спорить. Он верил каждому моему слову, потому что его собственная интуиция кричала ему, что я говорю абсолютную, неотвратимую правду.

Я повернулась к Потёмкину. Лицо Светлейшего стало мертвенно-бледным.

— Вы, князь, — я подошла к его столу вплотную. — Строитель империй. Создатель флота. Тысяча семьсот девяносто первый год. Молдавская степь. Вы умрете прямо на траве, по дороге на Николаев, задыхаясь от лихорадки, так и не завершив свои великие дела. Через двенадцать лет.

Потёмкин тяжело рухнул в кресло. Его пальцы судорожно вцепились в дубовые подлокотники. Он хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Франция, которой вы так восхищаетесь, — безжалостно продолжала я, вбивая гвозди в их картину мира. — Добрый король Людовик, чей хлеб я недавно ела... Тысяча семьсот девяносто третий год. Революция.