Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Мой внутренний литературовед всколыхнулся, как потревоженная лавина. Где-то здесь, спустя десятилетия, родится человек, который перевернет русскую литературу, напишет «Войну и мир» и сделает эти места святыми для каждого русского читателя. Я смотрела на старые деревья, чувствуя себя путешественником во времени, который случайно оказался в точке зарождения литературной легенды.

Князь Сергей Юрьевич Волконский встретил нас на крыльце, и его радушие было столь искренним, что даже самый суровый чиновник из Зимнего дворца растаял бы на месте. Это был крепкий, еще не старый мужчина с открытым лицом и живыми, смеющимися глазами.

— Воронцов! Старый лис! — гремел он, сжимая Василия Петровича в медвежьих объятиях. — А это, стало быть, та самая прелестная графиня, из-за которой ты стал прогуливать заседания Сената? Проходи, проходи, дорогая! У нас тут, конечно, не Версаль, но стол накрыт по-русски, без французских выкрутасов!

Обед в Ясной Поляне был поистине грандиозным. На столах дымились щи, стояли запеченные гуси, заливное из стерляди и горы рассыпчатых пирогов с грибами. Князь был хлебосолен до невозможности: он лично разливал по рюмкам домашнюю настойку, травил байки о гвардейских буднях и с гордостью показывал нам план будущего сада, который он задумал разбить по самым последним европейским канонам.

Я сидела, потягивая прохладный квас, и с легким трепетом наблюдала за этим гостеприимным хозяином. Он и не подозревал, что через сто лет его правнук сделает эту усадьбу центром притяжения для всего читающего мира. Князь Волконский был человеком дела, прагматиком, влюбленным в свою землю, и в его глазах не было ни капли той рефлексии, которая позже станет визитной карточкой великого классика.

— Знаешь, Сергей Юрьевич, — произнес Василий Петрович, отламывая кусочек свежего хлеба, — а усадьба-то у тебя благословенная. Тихая, ясная... Может, и выйдет из этих мест что-то великое.

Князь только расхохотался, не подозревая, насколько пророческими были слова моего мужа. А я подняла рюмку, мысленно салютуя будущему, которое еще дремало в этих стенах, в этой тишине, среди лип и столетних дубов, ждущее своего часа.

глава пятидесятая

Глава 50. Смоленская идиллия и тень корсиканца

Оставив позади хлебосольную Ясную Поляну, наш кортеж продолжил свой неспешный путь на запад. Следующей остановкой, где мы решили задержаться перед долгим броском через Польшу в Богемию, стало старое родовое имение Воронцовых под Смоленском.

После пыльных трактов это место показалось мне настоящим земным раем. Роскошный, просторный господский дом с белыми колоннами стоял на возвышенности, откуда открывался захватывающий дух вид. Бескрайние, уже тронутые первой осенней позолотой поля, заливные луга, спускающиеся к извилистой речке, и густые, темные леса на горизонте — всё здесь дышало той исконной, могучей русской тишиной, которую невозможно найти ни в одном европейском парке.

Мы провели здесь целую неделю в абсолютном покое. Василий Петрович, сменив шелковый камзол на простой и удобный сюртук, по утрам запирался в кабинете с управляющим. Мой блестящий дипломат превращался во въедливого, прагматичного помещика: он скрупулезно проверял амбарные книги, выслушивал отчеты об урожае ржи и овса, вникал в нужды крестьян и отдавал распоряжения по ремонту мельницы.

После полудня, когда дела были закончены, он с гордостью показывал мне свои владения. Но главным сокровищем смоленского дома оказалась не богатая библиотека и не картины, а оружейная комната.

— Это всё собирал еще мой батюшка, — с особым, теплым блеском в глазах рассказывал граф, открывая передо мной тяжелые дубовые витрины. — Он был капитаном Преображенского полка. Начинал службу еще при Петре Великом, участвовал во всех его походах. Был под Нарвой, рубился со шведами под Полтавой, ходил в Прутский поход.

Я с замиранием сердца разглядывала тяжелые, потертые рукояти палашей, турецкие ятаганы с насечкой из серебра, массивные кремневые пистолеты и старые петровские фузеи. От этого холодного железа исходила мощная энергетика истории. Василий Петрович бережно взял в руки длинную, чуть изогнутую саблю.

— Эту он взял в качестве трофея у шведского драгуна, — тихо произнес муж, проводя пальцем по тусклой стали. — Батюшка завещал хранить эту коллекцию именно здесь, в смоленском доме, как память о том, что границы нашей Империи всегда нужно держать на замке.

Я подошла к окну оружейной комнаты. Отсюда, сквозь строй старых берез, была отлично видна широкая, накатанная полоса земли, уходящая за горизонт.

— А что это за дорога, Василий Петрович? — спросила я, любуясь пейзажем.

— Это? Старый Смоленский тракт, душа моя. Прямая дорога на Москву, — невозмутимо ответил граф, возвращая саблю на место. — Отличное расположение для имения. Торговля идет бойко, да и почта добирается быстро.

Слова мужа ударили меня, словно разряд тока. Старый Смоленский тракт. Дорога на Москву.

Мой внутренний историк из двадцать первого века внезапно проснулся, и перед глазами вместо мирных золотистых лугов вспыхнули картины из учебников. 1812 год. Ровно через тридцать три года.

Именно по этому тракту, сминая всё на своем пути, покатится Великая армия Наполеона Бонапарта. Эти бескрайние поля будут истоптаны сотнями тысяч сапог и копыт французской кавалерии. Этот прекрасный дом с белыми колоннами, эти амбары и деревни — всё будет разграблено, растащено на дрова для бивуачных костров и сожжено дотла. И эта уникальная петровская коллекция оружия станет добычей мародеров, если останется здесь.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.

«Боже, всё спалят! — в панике закричал мой внутренний аналитик. — Как его предупредить? Как сказать, что через несколько десятилетий сюда придет какой-то корсиканский артиллерист и устроит здесь ад?»

Я не могла сказать правду — после случая с Калиостро и Потёмкиным я зареклась играть в пророка в открытую. Нужно было действовать хитрее. Я отвернулась от окна, придала лицу максимально задумчивое выражение и подошла к мужу.

— Удивительная коллекция, мой дорогой, — я мягко коснулась рукава его сюртука. — Настоящее сокровище. Но... вы знаете, меня всегда пугали деревянные усадьбы.

Василий Петрович удивленно поднял бровь.

— Пугали? Чем же, Анна? Дом крепкий, строили на века.

— Пожарами, Василий Петрович. И близостью к таким оживленным трактам, — я постаралась вложить в свой голос максимум женской, интуитивной тревоги, смешанной с холодным расчетом инвестора. — Тракт — это не только торговля. В случае любой европейской заварушки, любой войны на западных рубежах, любая армия пойдет прямиком по этой дороге на Москву. И наше имение окажется