Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Я отложила щетку для волос и, подхватив полы длинного шелкового халата, подошла к камину, садясь на пуф у ног мужа. История семьи Воронцовых с каждым днем становилась всё увлекательнее.

— Литвины... — задумчиво протянула я. — А как же тогда ваш батюшка, простой русский офицер, смог похитить и увезти в Россию такую красавицу из столь высокородного магнатского семейства?

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. Пламя камина отбрасывало теплые блики на его лицо, когда он погрузился в воспоминания, пересказывая мне то, что когда-то слышал от своего отца.

— Это было страшное, суровое время, Аннушка. Шла Великая Северная война со шведами, — голос графа стал размеренным и глубоким. — Речь Посполитая тогда раскололась надвое, словно треснувший кувшин. Одни магнаты стояли за шведского ставленника — короля Станислава Лещинского. Другие насмерть бились за русского союзника — короля Августа Саксонского.

Граф чуть подался вперед, увлеченный рассказом:

— Представьте себе этот хаос! В Польше одновременно правили два короля, у каждого своя шляхетская армия. А помимо них по стране маршировала непобедимая армия Карла Двенадцатого и наш русский экспедиционный корпус под командованием князя Долгорукова, в котором и служил мой отец, Петр Иванович.

— И как же их пути пересеклись с вашей матушкой? — затаив дыхание, спросила я. Мой внутренний любитель приключенческих романов требовал подробностей.

— Война тасует судьбы, как колоду карт, — философски заметил муж, нежно погладив меня по плечу. — Получилось так, что отряд моего батюшки оказался неподалеку от имения Любомирских именно в тот момент, когда на него напали шведские союзники. Батюшка пришел на выручку. Он был храбрым командиром, его преображенцы ударили в штыки и помогли Любомирским отбиться, отстояв дворец и защитив семью.

Василий Петрович тепло, с легкой грустью улыбнулся.

— Отец был вдов в то время. Первая жена умерла, оставив его одного. А моя матушка... она была совсем юной, напуганной войной, но невероятно прекрасной. Одно к одному, душа моя. Смертельная опасность, спасенная честь семьи и русский капитан, не знающий страха. Вспыхнула страсть, против которой не смогли устоять даже надменные родственники.

Я положила голову ему на колени, слушая, как за окном шумит осенний виленский ветер.

— Так моя матушка покинула эти края, — тихо закончил граф. — Она уехала вслед за мужем в Россию, в наше холодное поместье под Смоленском. Там она и родила меня. Она подарила отцу пятерых детей. Но... время было суровое, болезни не щадили ни крестьян, ни дворян. Из пятерых выжили только мы с братом, да моя сестрица — матушка нашей взбалмошной Амалии.

Он замолчал, глядя на танцующие в камине языки пламени. Я молчала вместе с ним, понимая, что в жилах моего мужа течет удивительная смесь: неукротимая отвага русских гвардейцев и древняя, гордая кровь литовских магнатов.

На следующее утро, когда бледное осеннее солнце робко пробилось сквозь тяжелые тучи над Вильно, дворцовая жизнь в имении закипела вновь. Василий Петрович, сославшись на необходимость срочно написать письма, удалился в библиотеку, а кузен моего мужа, обаятельный Ежи Любомирский, галантно вызвался стать моим личным гидом.

— Я хочу показать вам сердце нашего рода, графиня, — с легким, певучим польским акцентом произнес Ежи, предлагая мне руку. — Место, где история смотрит на нас сквозь века.

Он провел меня по запутанным коридорам дворца и распахнул высокие резные двери, ведущие в длинную, залитую холодным светом галерею. Воздух здесь пах старым деревом, пчелиным воском и масляным лаком.

Стены от пола до потолка были увешаны потемневшими от времени портретами. Это был настоящий парад литовской и польской аристократии. С холстов на меня смотрели суровые магнаты в сверкающих рыцарских доспехах, гордые шляхтичи в подбитых соболем кунтушах и с лихо подбритыми висками, а также надменные, затянутые в жесткие корсеты дамы с тяжелыми жемчужными ожерельями.

Ежи увлеченно вел меня от картины к картине, рассказывая о битвах, бурных сеймах, королевских выборах и сложных династических переплетениях, благодаря которым кровь Любомирских смешалась с доброй половиной знатных родов Восточной Европы.

Внезапно я остановилась.

С небольшого, оправленного в потемневшую бронзу полотна на меня смотрел мужчина средних лет в богатом темном камзоле. Художник невероятно точно поймал выражение его лица: чуть прищуренные серые глаза, спокойная уверенность во взгляде и эта характерная, едва заметная ироничная складка упрямых губ.

— Боже мой... — тихо выдохнула я, непроизвольно улыбаясь. — Как же они похожи!

— Вы правы, Анна, — кивнул Ежи, проследив за моим взглядом. — Это дедушка мой и Василия Петровича- коронный гетман Михал Любомирский.. Ваш супруг унаследовал от него не только форму носа, но и эту совершенно невыносимую, снисходительную манеру смотреть на собеседника так, словно он знает наперед всё, что ему скажут.

Я тихо рассмеялась, признавая правоту кузена. Порода Любомирских оказалась невероятно сильной. Но самое интересное ждало меня чуть дальше.

Мой взгляд скользнул по соседнему портрету, на котором был изображен молодой шляхтич с широким разлетом плеч, упрямо выдвинутым, тяжелым подбородком и густыми бровями. Я моргнула, подошла ближе и едва не рассмеялась вслух, прикрыв рот ладонью.

С холста восемнадцатого века на меня смотрел вылитый Архип — наш преданный, немногословный смоленский камердинер и, как я теперь знала, бастард моего мужа.

Сходство было настолько комичным и в то же время поразительным, что не заметить его было невозможно. Те же упрямые, простоватые, но исполненные внутренней силы черты лица. Я в очередной раз поразилась причудам генетики. Кровь Воронцовых и Любомирских ставила свою несмываемую, мощную печать сквозь поколения и сословия. Она одинаково ярко проявлялась и в утонченном графе-дипломате, блистающем при европейских дворах, и в его незаконнорожденном сыне-слуге, заряжающем для нас пистолеты.Да и сам пан Ежи Любомирский был весьма схож лицом и фигурой с моим мужем.

— Что вас так позабавило, графиня? — с вежливым любопытством поинтересовался Ежи, заметив мою улыбку.-Хорунжий Любомирский?

— Ничего особенного, дорогой кузен, — лукаво ответила я, отворачиваясь от портрета «шляхтича Архипа». — Просто я вдруг осознала, насколько сильно история вашего рода вплетена в мою собственную повседневную жизнь. И, признаться, мне это безумно нравится.

Мы продолжили нашу неспешную прогулку по галерее, а я шла и думала о том, что мой муж, со всем его русским патриотизмом, несет в себе колоссальное наследие этих суровых литвинов. И это делало его для меня еще более сложным, глубоким и невероятно притягательным человеком.

глава пятьдесят четыре

Глава 54.