Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

меня так, словно я только что заново открыла Америку. Он медленно поднялся, подошел к окну и несколько минут смотрел на осенний сад.Когда он обернулся, его лицо было абсолютно спокойным и светлым.

— Знаешь, Анна, — произнес он, и в его голосе зазвучала глубокая, искренняя признательность. — Твоя проницательность уступает только твоей справедливости. Я всю жизнь искал сложных политических маневров, а истина оказалась так проста.

Он подошел к столу и решительно позвонил в колокольчик.

— Архип! — крикнул граф, когда дверь отворилась. — Сын мой....Зови писаря. И Глафиру позови.

Кажется, графиня только что придумала, как нам отпраздновать наше возвращение в смоленское имение.

В тот вечер мы пили вино с особым чувством. На столе в кабинете лежали подписанные вольные грамоты, а за дверью тихо, чтобы не тревожить господ, плакала от счастья бодрая тетка Глафира. И я знала, что сделала в этом восемнадцатом веке как минимум одно по-настоящему важное и абсолютно правильное дело.

глава пятьдесят вторая

Глава 52. Польский транзит и виленские кузены

Едва наша тяжелая дорожная карета миновала пограничные заставы Российской Империи, я позволила себе по-настоящему, глубоко выдохнуть. Позади остался душный, пропитанный интригами и страхом Зимний дворец, пророчества в кабинете Потёмкина и тяжелые прощальные взгляды Матушки-Императрицы.

Впереди нас ждала Европа, Богемия и наша обретенная свобода. Путь в Карлсбад лежал через земли Речи Посполитой. Осенняя дорога, обрамленная желтеющими лесами, была вполне сносной, но Василий Петрович, не любивший излишней спешки и дорожной тряски, распорядился сделать остановку неподалеку от Вильно.

— Мы погостим пару дней в поместье графа Любомирского, душа моя, — сообщил муж, отрываясь от дорожного томика французских стихов. — Нам нужно перевести дух, да и лошадям требуется отдых

.Мой внутренний путешественник из двадцать первого века при слове «поместье» услужливо нарисовал в воображении уютный, скромный деревянный домик с садом. Но я в очередной раз недооценила размах аристократии восемнадцатого столетия.

Когда мы въехали в кованые ворота резиденции Любомирских, я потеряла дар речи. Это был настоящий, грандиозный дворец, по масштабам и роскоши ничем не уступающий петербургским или венским резиденциям. Огромный парк с фонтанами, мраморные статуи, вереницы слуг в расшитых золотом ливреях — магнаты Польского королевства жили с воистину королевским размахом.

Хозяин дворца, высокий, статный мужчина с благородной сединой, вышел встречать нас на парадное крыльцо. К моему огромному удивлению, он не стал расшаркиваться в чопорных поклонах, а, раскинув руки, бросился к моему мужу.

— Василий! Брат мой ! Сколько зим! — прогремел он на чистейшем русском с едва уловимым польским акцентом, стискивая графа в медвежьих объятиях.

Я растерянно моргнула.Василий Петрович, высвободившись из объятий, повернулся ко мне и с совершенно невозмутимым видом, с которым обычно заказывал утренний кофе, произнес:

— Дорогая, позвольте представить вам хозяина этого великолепия. Граф Ежи Любомирский. Кстати, не помню, упоминал ли я в дороге... Он мой кузен. Наши матушки были родными сестрами.

Мой внутренний аналитик схватился за голову. Снова! История с Амалией, которая внезапно оказалась племянницей моего мужа, ничему меня не научила. Вся высшая аристократия этого века была одной гигантской, тесно переплетенной деревней, где русские графы, польские магнаты и французские маркизы приходились друг другу кузенами, дядьями и шуринами!

— Вы забыли упомянуть об этом крошечном нюансе, мой дорогой, — с ироничной улыбкой процедила я, изящно приседая в реверансе. — Граф, для меня величайшая честь познакомиться с родней моего супруга.

-Вы истинная богиня из русских лесов!-польский граф галантно поцеловал мою руку.

"Спасибо что не сравнил с медведицей!"

Прием, устроенный в нашу честь, поражал воображение. Вечером того же дня дворец Любомирских засиял сотнями свечей — магнат устроил грандиозный бал, на который съехалась вся местная знать. Здесь причудливо смешивалась парижская мода и старинный сарматский шик: дамы блистали в платьях от Розы Бертен, а многие мужчины с гордостью носили роскошные кунтуши и перевязи с дедовским оружием.

Но главным, самым приятным открытием этого вечера для меня стала женская половина семьи Любомирских.Графиня Мария Любомирская — изящная, невероятно приветливая женщина, и две ее юные дочери-красавицы Ядвига и Ева приняли меня с такой искренней, неподдельной теплотой, какой я давно не встречала в великосветских салонах. В них не было ни капли той ядовитой зависти и надменности, которыми так славились фрейлины петербургского двора или неаполитанская королева Каролина. Они усадили меня на бархатный диванчик в малой гостиной, подальше от шумного оркестра, играющего полонез, и засыпали вопросами. Их интересовало всё: и новые веяния версальской моды, и выставки в Париже, и то, как мне удалось приручить самого убежденного холостяка Российской Империи.

— Вы просто чудо, Анна, — смеялась графиня Любомирская, мягко касаясь моей руки. — Мы с дочерьми так боялись, что Василий привезет суровую, молчаливую северную деву, а вы оказались настоящим парижским цветком с острым умом!

Я пила легкое шампанское, смеялась вместе с ними и чувствовала, как последние остатки петербургского напряжения покидают мое тело. В окружении этих теплых, искренних женщин и под защитой фамильных связей моего мужа, раскинувшихся на половину Европы, я понимала: мой расчет оказался абсолютно верным. За каменной стеной по фамилии Воронцов меня ждала не просто безопасность, но и огромная, по-настоящему гостеприимная европейская семья. И это путешествие в Богемию обещало стать самым счастливым временем в моей новой жизни.

глава пятьдесят третья

Глава 53.Литовская кровь и дым Северной войны

Тяжелые дубовые двери нашей спальни во дворце Любомирских наконец закрылись, отсекая гул затихающего бала и шаги слуг в коридорах. Я с облегчением выдохнула, стянула с ног тесные атласные туфельки и подошла к огромному старинному зеркалу в потемневшей серебряной раме.

Василий Петрович, уже переодевшийся в свой любимый парчовый шлафрок, уютно устроился в глубоком кресле у растопленного камина. Наблюдая, как я расчесываю волосы, он выглядел абсолютно расслабленным и довольным.

— Признайтесь, мой дорогой, — с лукавой улыбкой произнесла я, глядя на отражение мужа в зеркале. — Оказаться в центре польской знати и быть здесь абсолютно своим человеком... Так вы, Василий Петрович, выходит, наполовину поляк?

Граф тихо хмыкнул. В его глазах мелькнули знакомые ироничные искорки.

— Я русский дворянин, душа моя, — с достоинством, но без малейшей тени снобизма ответил он. — Мой род верой и правдой служит русским государям. Но, строго говоря, вы немного ошибаетесь в терминах. Любомирские — не поляки.