Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

— Замолчи... — хрипло, едва слышно выдавил Потёмкин, но я уже не могла остановиться. Плотина прорвалась.

— Наш цесаревич Павел. Он станет Императором. Но в тысяча восемьсот первом году его задушат генеральским шарфом в собственной спальне его же офицеры! Его сын, Александр, умрет вдали от столицы, в Таганроге, в тысяча восемьсот двадцать пятом! А когда придет время... В тысяча девятьсот восемнадцатом году последнего русского царя расстреляют в сыром подвале вместе с женой, дочерьми и больным сыном! И империя сгорит дотла!

В кабинете повисла мертвая, звенящая, невыносимая тишина.

Слова, насыщенные кровью, датами и абсолютной, математической точностью грядущего, придавили этих двоих к полу тяжестью бетонной плиты. Это были не туманные бредни о «свете и тьме», которые привык продавать Калиостро. Это была холодная хроника неизбежного.

Итальянец стоял на коленях, тихо подвывая и раскачиваясь из стороны в сторону.

Потёмкин, величайший человек эпохи, непобедимый полководец и фаворит, сидел в кресле, совершенно бледный. По его бледному лицу катились крупные капли пота. Его трясло. Он посмотрел на меня своим единственным глазом, в котором теперь плескался первобытный, суеверный ужас, смешанный с восхищением.ОН МНЕ ПОВЕРИЛ....

— Боже всемогущий... — прошептал Светлейший князь, и его голос сорвался. — Что это?! Откуда... Откуда в тебе это, Анна?!

Я стояла посреди кабинета, абсолютно спокойная, с прямой спиной. Я посмотрела на скулящего на полу великого мага Европы, затем перевела холодный взгляд на потрясенного правителя России. Мои губы тронула тонкая, ледяная улыбка.

— Граф Калиостро пробудил во мне тайные знания, Ваша Светлость, — мягко, с убийственной иронией произнесла я. — Он ведь обещал вам настоящую магию. Так поблагодарите его.

Я развернулась вышла вон.Никто меня не остановил....

глава сорок седьмая

47. Токайское из горла и звенящая тишина

Как только тяжелые дверцы кареты закрылись, отрезая меня от мрачных сводов Аничкова дворца, моя стальная выдержка дала трещину.

Адреналин, который поддерживал меня в кабинете Потёмкина, стремительно схлынул, оставив после себя ледяной холод. Меня начало трясти. Сначала мелко, а затем всё сильнее, так что я не могла унять дрожь в руках, судорожно сжимая складки своего темного бархатного платья. Я только что бросила в лицо второму человеку в Империи даты гибели его самого, монархии и целой страны. Я перешла Рубикон, и обратного пути не было.

Я вошла в парадный холл нашего особняка на Миллионной, едва переставляя ватные ноги.

Василий Петрович, ожидавший моего возвращения, шагнул навстречу с дежурной улыбкой, но она мгновенно сползла с его лица. Граф побледнел.

— Анна! Боже правый, на вас лица нет! — в его голосе прозвучала неподдельная, совершенно не светская паника. Он бросился ко мне, подхватывая под локоть. — Вы бледны как полотно! Жозеф! Немедленно пошлите за лекарем!

— Не надо лекаря, — хрипло выдавила я, с трудом разжимая онемевшие губы. — Вина. Ради бога, просто дайте мне вина.

Мы вошли в малую гостиную. Жозеф, с быстротой молнии метнувшийся к буфету, принес на серебряном подносе откупоренную бутылку венгерского токайского и хрустальный бокал.

Я даже не посмотрела на хрусталь.

Мой внутренний житель двадцать первого века, доведенный до абсолютного нервного истощения, решительно отодвинул в сторону благовоспитанную графиню Воронцову. Дрожащими руками я схватила тяжелую бутылку за узкое горлышко, запрокинула голову и, не обращая ни малейшего внимания на шокированные взгляды мужа и секретаря, начала жадно пить прямо из горла.

Сладкое, густое и крепкое вино обожгло горло, проливаясь живительным теплом в сжавшийся от страха желудок. Я пила крупными глотками, пока не ополовинила бутылку, и лишь затем с громким стуком опустила ее на стол. Тыльной стороной ладони я небрежно вытерла губы.

Василий Петрович, наблюдавший за этой возмутительной, варварской сценой, громко и выразительно крякнул от изумления. Кажется, за все свои шестьдесят лет он ни разу не видел, чтобы титулованная дама в корсете и бриллиантах глушила вино, как загулявший матрос в портовом кабаке.

— Душа моя... — потрясенно выдохнул граф, осторожно забирая бутылку. — Что, во имя всех святых, сделал с тобой этот итальянский шарлатан?!

Тепло токайского начало действовать, расслабляя сведенные судорогой мышцы. Дрожь постепенно отпускала. Я посмотрела на взволнованного мужа помутневшим, усталым взглядом и позволила себе слабую, истеричную усмешку.Приятно поплыло в голове.То что надо....

— Ничего он со мной не сделал, Василий Петрович. Мы просто... сверили часы.

Граф непонимающе нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Какие еще часы, Анна? О чем вы говорите?

— Карманные, — тихо ответила я, глядя сквозь него. — Те самые, что отсчитывают время до конца. И его время, и время Светлейшего князя.

Я не стала ничего объяснять. У меня просто не было на это сил. Оставив растерянного мужа в гостиной с ополовиненной бутылкой токайского, я, покачиваясь, поднялась по лестнице в свою спальню.

Там я жестом отослала испуганную Прасковью, кое-как распустила шнуровку платья, даже не снимая корсета, рухнула на кровать прямо поверх покрывала и мгновенно провалилась в тяжелый, черный, спасительный сон без сновидений.

И началось ожидание.

Я ждала, что за мной придут. Ждала стука гвардейских сапог на лестнице, приказа об аресте, ссылки в монастырь за государственную измену или колдовство. В конце концов, я наговорила Потёмкину такого, за что в просвещенном восемнадцатом веке вполне могли отправит на Камчатку пасти крабов.

Но меня никто не беспокоил.

Ни в тот вечер. Ни на следующий день. Ни даже через два дня.

Я спала, просыпалась, чтобы съесть бульон, который мне приносила молчаливая Прасковья, и снова засыпала. Василий Петрович, проявив чудеса такта, не врывался ко мне с расспросами. Он лишь приказал никого не пускать в особняк и удвоил охрану у ворот.

Дни тянулись в звенящей, неестественной тишине. Из Зимнего дворца не поступало никаких вестей. Никаких курьеров от Екатерины. Никаких посланников от Потёмкина.

Эта тишина пугала больше, чем любые угрозы. Петербург словно замер, переваривая ту чудовищную пилюлю истины, которую я заставила проглотить его главных правителей. И я совершенно не представляла, каким будет их следующий ход.

глава сорок восьмая

Глава 48. Цена правды

Звенящая тишина, висевшая над нашим особняком три долгих дня, разбилась вдребезги на четвертое утро.

Я сидела в библиотеке, бездумно перелистывая страницы французского романа, когда во дворе раздался резкий стук копыт.