Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Утро в родовом гнезде Любомирских выдалось по-осеннему зябким. Густой белый туман клубился за высокими стрельчатыми окнами, прячая в своей пелене голые кроны деревьев и очертания парка. В камине нашей просторной спальни остались лишь остывшие серые угли.

Пока замок еще спал, я тихонько выбралась из-под тяжелого бархатного одеяла. Накинув на плечи тонкий шелковый пеньюар, я подошла к массивному туалетному столику и опустилась на пуф.

В неверном, тусклом свете раннего утра старинное зеркало в серебряной раме беспристрастно отражало мою фигуру. Я подперла подбородок руками и критически, с нарастающим недовольством, начала изучать собственное лицо.

Позади скрипнули пружины широкой кровати.

— Доброго утра, пташка моя, — раздался хрипловатый со сна, но неизменно нежный баритон Василия Петровича. — Что-то беспокоит?

Я тяжело вздохнула, не отрывая взгляда от своего отражения.

— Я наела щеки, — грустно констатировала я, поворачивая голову то вправо, то влево. — Твой друг князь Волконский, Глафира и теперь Любомирские... Они все явно сговорились, чтобы откормить меня, как свинку к Рождеству! Эти их бесконечные пиры, паштеты, наливки и жареные вепри...

Граф негромко, тепло рассмеялся. Послышался шорох простыней — он приподнялся на локте, с любовью разглядывая меня сквозь полумрак спальни.

— Что ты, душа моя! — в его голосе звучала снисходительная ласка. — Никто ни о чем не сговаривался. Просто в наших бесконечных путешествиях, в каретах и в постоянном нервном напряжении ты слишком много тревожилась и немного похудела. А теперь, наконец-то, ты в безопасности, спокойна и возвращаешься к своему отменному, цветущему виду.

— Из-за этих щек я скоро собственных ушей не увижу! — капризно пожаловалась я.

Холодный утренний воздух окончательно пробрался под тонкий шелк моего пеньюара. Поежившись и покрывшись гусиной кожей, я бросила последнюю обиженную попытку разглядеть свои скулы в зеркале и торопливо скользнула обратно в постель, забираясь под тяжелое одеяло прямо под горячий, надежный бок мужа.

Василий Петрович инстинктивно обхватил меня руками и тут же удивленно охнул.

— Эгей, да ты совсем заледенела! — он прижал меня к себе крепче, растирая мои холодные плечи своими большими, теплыми ладонями. — Так не пойдет, Аннушка. Простудишься в этих каменных стенах.

Я уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая родной, успокаивающий запах, и лукаво прошептала:

— Так согрей меня.

Ответом мне стал его низкий, вибрирующий смех, который мгновенно перешел в глубокий, собственнический поцелуй.

Всё его светское благоразумие и возрастная степенность отступали, стоило нам остаться наедине за закрытыми дверями. Его губы, горячие и требовательные, скользнули по моей шее, заставляя меня тихо выдохнуть. Широкие ладони уверенно развязали тонкую шелковую ленту моего пеньюара, позволяя ткани мягко соскользнуть с плеч.

В холодной спальне старого литовского замка было лишь одно по-настоящему жаркое место — наша постель. Василий Петрович ласкал меня неспешно, с той восхитительной, вдумчивой нежностью зрелого мужчины, который знает, как доставить женщине абсолютное удовольствие. Каждое прикосновение его пальцев, каждое скольжение губ по моей коже стирало все нелепые мысли о диетах и зеркалах.

Я растворялась в этом тепле, отвечая на его ласки с не меньшей страстью. Мои руки зарылись в его седеющие волосы, пальцы скользили по крепкой спине. В эти моменты не существовало ни разницы в возрасте, ни политических интриг, ни грядущих революций. Было только потрясающее, всепоглощающее единение двух людей.

Его движения были плавными, тягучими и невероятно глубокими, заставляя меня выгибаться навстречу и прикусывать губу, чтобы не вскрикнуть слишком громко и не разбудить спящий замок. Комната наполнилась нашим сбивчивым дыханием и тихими, обрывочными признаниями, которые мы шептали друг другу.

Когда сладкая, нарастающая волна наконец накрыла меня с головой, заставив содрогнуться в его объятиях, Василий Петрович крепко прижал меня к груди, целуя в висок.

Мы лежали, обнявшись, укрытые тяжелым одеялом. Моя кожа горела, а от утреннего холода не осталось и следа.

Граф бережно отвел влажную прядь волос с моего лица и, легко коснувшись губами моей порозовевшей щеки, тихо, с бесконечной любовью произнес:

— И запомни, моя несравненная графиня... Каждая черточка твоего лица, каждая округлость твоего тела для меня — абсолютное совершенство. И я не позволю никаким зеркалам убедить тебя в обратном.

глава пятьдесят пятая

Глава 56. Варшавский акцент и ностальгия короля

Покинув гостеприимное имение Любомирских, мы продолжили наш путь и вскоре въехали в Варшаву.

Варшава тысяча семьсот семьдесят девятого года очаровала меня с первого взгляда. После тяжеловесного, имперского величия Петербурга и суетливой парижской тесноты, столица Речи Посполитой показалась мне удивительно гармоничной. Это был по-настоящему европейский город, с элегантной архитектурой, широкими площадями и изящными дворцами, но при этом он сохранял свой неповторимый, яркий польский колорит. На улицах модные французские сюртуки соседствовали с расшитыми золотом кунтушами, а изысканная светская речь перемежалась звонким лязгом сабель местной шляхты.

Разумеется, транзитный визит графа Воронцова не мог остаться незамеченным. Вскоре мы получили официальное приглашение в Королевский замок.

Король Станислав Август Понятовский принял нас в своих личных, богато обставленных покоях. Мой внутренний историк из двадцать первого века замер от любопытства. Я знала, что передо мной стоит не просто монарх, а бывший фаворит самой Екатерины Великой, человек, чья судьба была неразрывно, болезненно связана с Российской Империей.

Станислав Август оказался мужчиной поразительного обаяния. Утонченный, прекрасно образованный эстет, он совершенно не походил на суровых вояк или скучных монархов вроде неаполитанского короля.

— Графиня Воронцова, — король шагнул мне навстречу и с поистине парижской грацией склонился над моей рукой, запечатлев на ней легкий, почтительный поцелуй. — Слухи о вашей красоте, опередившие ваш экипаж, оказались лишь бледной тенью реальности. Петербург, должно быть, погрузился во мрак после вашего отъезда.

Он щедро рассыпал комплименты, и делал это так искренне и изящно, что я невольно улыбнулась, ответив ему безупречным реверансом.

После обмена теплыми приветствиями с Василием Петровичем, король усадил меня в мягкое кресло и велел подать кофе. Беседа потекла легко и непринужденно, но я быстро заметила, как искусно монарх направляет разговор к интересующим его темам.

— Вы ведь не так давно из Парижа, не так ли? — с живым интересом спросил Понятовский, подаваясь вперед. — Расскажите, умоляю! Чем дышит Версаль?

Мы с графом подробно рассказали ему о нашем французском вояже, о театральных премьерах, светских салонах и приемах у королевы. Король слушал, затаив дыхание,