Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

— Зимовать в Богемии... А знаете, Анна, в этом есть своя прелесть, — с улыбкой согласился он. — Итальянское солнце подождет. Если моя графиня желает видеть Прагу, значит, мы едем в Прагу!

Уже через неделю наша карета катилась по мощеным улицам столицы Чешского королевства.

Я,конечно,соврала мужу. в своем прошлом будущем я бывала в Праге 21 века ,воняющей марихуанной и набитой табунами туристов со всего света.Мне хотелось сравнить.

Прага 1779 года очаровала меня мгновенно, нанеся сокрушительный удар по моему эстетическому восприятию. Она разительно отличалась и от имперского размаха Вены, и от суетливого блеска Парижа. Это был город-мистика, город-сказка, сотканный из готических шпилей, темного камня и барочных фасадов.И никаких толп туристов!

Мы поселились в роскошных апартаментах на Малой Стране, у самого подножия Пражского Града ,рядом с замком Валенштейна. Дни стояли прохладные, но ясные. Мы часами гуляли по городу, кутаясь в теплые плащи. Осенняя Прага была невероятно романтичной: мы бродили по Карлову мосту, любуясь темными водами Влтавы, и сворачивали в узкие извилистые улочки Старого Места. Золотые, багровые и медные опавшие листья густым ковром устилали брусчатку, и их сухое, уютное шуршание под нашими ногами казалось лучшей музыкой на свете.

Именно здесь, в Праге, в окружении этой осенней сказки, нас настигла первая годовщина нашего брака.

Ровно год назад, в Зимнем дворце, я с ледяным ужасом и циничным расчетом ждала венчания со своим «навязанным шестидесятилетним женихом». Год назад я думала, что этот брак станет лишь деловой сделкой, билетом на свободу и способом спастись от гнева цесаревича Павла. Как же сильно, как восхитительно я тогда ошибалась!

Утром в день нашей годовщины я проснулась от того, что Василий Петрович нежно поцеловал меня в плечо.

— С годовщиной, моя несравненная графиня, — его баритон звучал хрипловато и невероятно тепло. — Этот год с вами подарил мне больше жизни, чем предыдущие сорок лет.

Он сел на край кровати и протянул мне плоскую, обтянутую темным бархатом шкатулку.

Я затаила дыхание и откинула крышку. На белоснежном шелке лежал поистине королевский гарнитур. Колье, тяжелые серьги-капли и изящный широкий браслет. Но это были не бриллианты и не сапфиры. Местные мастера создали шедевр из знаменитых богемских гранатов. Камни были глубокого, густого, почти черного цвета, но стоило лучам утреннего солнца упасть на них, как в их глубине вспыхнуло жаркое, кроваво-винное пламя.

— Боже мой... Василий Петрович, это невероятно! — выдохнула я, завороженно касаясь прохладных камней. — Они словно живой огонь!

— Бриллианты слишком холодны для женщины вашего темперамента, Аннушка, — с улыбкой произнес муж, помогая мне застегнуть колье на шее. — А эти гранаты символизируют страсть и жизненную силу. В точности как вы.

Я порывисто обняла его, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы абсолютного, кристально чистого счастья.

— А теперь моя очередь, мой дорогой коллекционер, — лукаво прошептала я, высвобождаясь из его объятий и дотягиваясь до тумбочки.

Я тоже готовилась к этому дню. Зная страсть мужа к нумизматике и древностям, я через Жозефа тайно связалась с лучшими пражскими антикварами.

Я вложила в руки графа тяжелую деревянную шкатулку с гербом Богемии.

Василий Петрович открыл её, и его глаза, привыкшие оценивать государственные бюджеты и античные редкости, расширились от неподдельного восторга. В специальных бархатных углублениях лежала полная, безупречно сохранившаяся коллекция серебряных монет чешских королей. Знаменитые пражские гроши времен Вацлава II, монеты династии Люксембургов и редкости эпохи Ягеллонов.

— Анна... — граф бережно, почти благоговейно достал одну из потемневших серебряных монет, разглядывая чеканку. — Да это же подлинный грош четырнадцатого века в идеальном состоянии! Где вам удалось собрать такую роскошь? Это музейная редкость!

— Секреты разведки, мой дорогой, — я рассмеялась, глядя на его счастливое лицо. — Пусть это серебро напоминает вам о том, что самые ценные сокровища иногда находятся не в Италии или Париже, а прямо здесь, в этой золотой богемской осени.

Он отложил монету, притянул меня к себе и поцеловал так крепко и страстно, словно нам обоим было по двадцать лет. Опавшие пражские листья шуршали за окном, а на моей шее горели богемские гранаты — идеальный символ того огня, который нам удалось разжечь и сохранить в этом холодном, расчетливом восемнадцатом веке.

глава шестидесятая

Рождественские дары и воронцовская семья

Рождество для меня всегда было совершенно особенным временем, но в этот 1779 год я решила привнести в него немного традиций из своего родного двадцать первого века. В восемнадцатом столетии отношения между господами и прислугой были строго регламентированы: на праздник дворовым людям полагалась чарка наливки, лишний кусок пирога, да, может быть, мелкая серебряная монета от щедрот барина.

Но мой внутренний демократ категорически отказывался следовать этим сухим, сословным правилам. Для меня Архип, Прасковья, Даша и остальные наши люди давно перестали быть просто безликой челядью, подающей пальто и накрывающей на стол.

Втайне от всех, за несколько недель до праздника, я развила бурную деятельность. Вооружившись кошельком (к счастью, Василий Петрович никогда не контролировал мои личные расходы), я совершила несколько партизанских вылазок по лучшим пражским лавкам.

Утром в день Рождества я велела собрать всю нашу дворню в просторной нижней зале. Слуги толпились у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Они были одеты в свои лучшие ливреи и платья, но явно не понимали, зачем их созвали в таком парадном виде.

Когда мы с графом спустились по лестнице, я дала знак, и лакеи внесли в залу две огромные корзины, перевязанные яркими лентами.

Сюрприз удался на славу. Я лично подходила к каждому и вручала подарок.

Прасковья, получившая роскошную, невероятно мягкую пуховую шаль, о которой она могла только мечтать, расплакалась в голос и, позабыв политес, бросилась целовать мне руки. Тихая Даша замерла от восторга, благоговейно прижимая к груди отрез дорогого розового шелка на настоящее праздничное платье. Даже наш суровый Архип Васильевич, которому я торжественно вручила превосходную пенковую трубку и объемный кисет с лучшим голландским табаком, крякнул, густо покраснел и отвесил мне такой глубокий поклон, что едва не коснулся лбом начищенного паркета.

Остальные повара, кучера и истопники тоже не остались без внимания: кто получил серебряные пряжки для башмаков, кто — теплые шерстяные перчатки, кто — изящные гребни. Зала мгновенно наполнилась гомоном, радостным девичьим смехом и искренними, горячими благословениями в адрес «матушки-графини».

Василий Петрович наблюдал за этой небывалой сценой, элегантно опираясь на свою трость. В его глазах плясали веселые искорки, смешанные с