Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

глубокой, теплой нежностью. Когда растроганные слуги, кланяясь и утирая слезы радости, наконец разошлись по своим делам, унося сокровища, муж подошел ко мне и бережно обнял за талию.

— Душа моя, ты вызываешь у наших людей обожание, — с легкой, ироничной улыбкой произнес он, целуя меня в макушку. — Я начинаю завидовать тебе. Боюсь, если ты прикажешь им завтра брать штурмом неприятельскую крепость, они пойдут за тобой, даже не спросив зачем.

Я тихо рассмеялась, уютно прижимаясь к его груди и поправляя кружевной манжет на его бархатном камзоле.

— Они же наша семья, дорогой, — совершенно серьезно, с чувством ответила я, глядя в его умные, всё понимающие серые глаза. — Делят с нами и радости, и трудности, и эти ужасные переезды по разбитым европейским дорогам! Без них наш быт давно бы превратился в катастрофу. Разве они не заслуживают немного настоящего рождественского чуда?

Граф лишь покачал головой, в очередной раз поражаясь моей странной, не вписывающейся в каноны века, но такой притягательной логике.

— Настоящее чудо в этом доме — это ты, Аннушка, — тихо сказал он, целуя мои пальцы. И в это рождественское утро, под звон дальних колоколов и счастливый смех служанок на кухне, я чувствовала себя абсолютно на своем месте.

глава шестьдесят первая

Глава 61. Пражское пиво и коварство парижских корсетов

Зима в Праге оказалась похожа на ожившую рождественскую сказку. Мы с Василием Петровичем с огромным удовольствием погрузились в череду праздников. Рождество и встреча нового, тысяча семьсот восьмидесятого года прошли в атмосфере абсолютного уюта, под звон бокалов и радостный гул заснеженных пражских улиц.

В отличие от чопорной Вены или насквозь пропитанного интригами Парижа, Прага предлагала совершенно иные, гораздо более приземленные и невероятно вкусные развлечения. Мой аристократичный муж, к моему искреннему удивлению, легко сбросил светскую спесь и с удовольствием разделял мою новообретенную гастрономическую страсть. Мы частенько, закутавшись в теплые плащи, и позаимствовав костюмы прислуги ,захаживали в колоритные пражские пивные, где подавали густое, темное пиво и просто потрясающие жареные свиные ребрышки в медовом соусе.

Мой внутренний диетолог из двадцать первого века давно забил тревогу и выбросил белый флаг, но устоять перед чешской кухней было физически невозможно.

Расплата наступила в конце января.

Нас пригласили на большой прием в резиденцию графа Черны. Я велела Прасковье достать из сундуков мое парадно-выходное сапфировое бархатное платье — то самое, в котором я блистала на приемах в Сен-Жерменском предместье и которое произвело фурор в Версале.

Прасковья, пыхтя и краснея от натуги, пыталась стянуть шнуровку моего парадного корсета.

— Ох, матушка-графиня... не сходится! — жалобно выдохнула горничная, упираясь коленом мне в спину.

— Тяни сильнее, Прасковья! — скомандовала я, втягивая живот так, что перед глазами заплясали черные мушки. — Я не могла настолько поправиться!

Но факты — вещь упрямая, особенно когда они зажаты в жесткий китовый ус. Корсет предательски трещал и сходиться категорически отказывался.

Я сбросила непокорное платье, накинула теплый домашний халат и, чувствуя себя абсолютно несчастной, вышла в гостиную. Василий Петрович, уже одетый к выезду, просматривал свежие пражские газеты. Услышав мои шаги, он поднял голову и улыбнулся, но, заметив мое удрученное лицо, тут же отложил чтение.

— Что стряслось, душа моя? Вы выглядите так, словно нам снова прислали грозное письмо от Светлейшего князя Потёмкина.

Я тяжело вздохнула и рухнула в кресло напротив него.

— Всё гораздо хуже, Василий Петрович, — грустно констатировала я, подпирая руками лицо. — Ваши французские модистки шьют наряды на каких-то бестелесных нимф. Мои парижские платья, за которые вы заплатили мадам Розе Бертен целое состояние, мне малы!

Граф удивленно приподнял бровь, с нескрываемым интересом оглядывая мою фигуру.

— Наши походы по пражским пивным и эта пагубная страсть к жареным свиным ребрышкам сыграли со мной злую шутку, — я страдальчески закатила глаза. — Мои щеки предательски округлились, а талия... талия решила, что ей больше не нравится китовый ус. Я превращаюсь в пражскую булочку!

Вместо того чтобы посочувствовать моему искреннему женскому горю, Василий Петрович откинул голову и разразился тем самым глубоким, бархатистым смехом, который всегда действовал на меня обезоруживающе. Он поднялся, подошел к моему креслу и нежно поцеловал меня в макушку.

— О, моя прекрасная пражская булочка, — сквозь смех произнес он, ласково погладив меня по плечу. — Неужели вы думаете, что меня хоть сколько-нибудь огорчает ваш здоровый вид? Вспомните этих парижских и петербургских дам — они же прозрачные, бледные, словно привидения, и падают в обморок от дуновения ветра. А вы пышете жизнью, здоровьем и красотой! Вы стали еще более желанной, Анна.

— Вам легко говорить, мой дорогой, ваш камзол на вас сходится, — проворчала я, хотя его слова подействовали как целительный бальзам. Но женская гордость требовала решительных действий. — Нет, так дело не пойдет. Хватит с нас рождественских гусей, пива и ребрышек.

Я решительно выпрямилась в кресле, расправляя плечи.

— Нам пора возвращаться на воды, Василий Петрович. В наш дом в Карлсбаде. Будем много гулять по горам, пить этот горячий минеральный кипяток из источников и питаться исключительно ржаными сухариками. Иначе весной в Италию мне придется ехать не в карете, а катиться колобком из сказки...

Граф Воронцов снова мягко рассмеялся, беря мою руку и целуя кончики пальцев с истинно рыцарской грацией.

— Если моя графиня желает сухариков и целебных вод, значит, мы едем в Карлсбад, — покладисто согласился он, и в его глазах прыгали озорные, хулиганские искорки. — Но сегодня вечером, душа моя, позвольте мне всё же пригласить вас на прощальную порцию этих восхитительных жареных свиных ребрышек. В конце концов, любую суровую диету всегда лучше начинать с понедельника, не так ли?

Мой внутренний житель двадцать первого века с радостью признал свое поражение. Диета с понедельника — это было святое, нерушимое правило на все времена и эпохи.

глава шестьдесят вторая

Глава 62. Карловарские вафли и лондонские туманы

В конце января наш Карлсбад было не узнать. После шумной, рождественской Праги тишина заснеженного курортного городка казалась почти звенящей.

Пушистый снег тяжелыми шапками лежал на ветвях деревьев и крышах домов, укрывая горы и леса сплошным белым ковром. У горячих источников теперь прохаживалась лишь пара-тройка самых стойких гостей, кутающихся в тяжелые собольи шубы.

Мы сидели в теплой, прогретой камином гостиной нашего особняка. Я с упоением хрустела