Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

что прислуга на нашей вилле уже подготовила всё для моего любимого ритуала. Я не забыла своего страстного пристрастия к долгим горячим ваннам, но теперь в этом интимном процессе появилась одна восхитительная деталь: граф Воронцов всё чаще составлял мне компанию.

Пока я нежилась в теплой воде в серебрянной ванне, Василий Петрович уютно устраивался рядом в глубоком бархатном кресле. Он приносил с собой стопку свежих газет или тот самый увесистый томик Боккаччо. Глубоким, бархатистым голосом муж зачитывал мне пикантные пассажи из «Декамерона» или комментировал европейские политические новости, то и дело прерываясь на ироничные ремарки.

В одно из таких ленивых утр, отложив в сторону печатный лист, граф посмотрел на меня сквозь стекла своего лорнета.

— А знаешь, Аннушка, — с лукавой улыбкой произнес он, — своим пристрастием к водным процедурам ты, сама того не ведая, уловила самые модные тенденции Парижа. Сейчас там невероятно модно принимать ванну в присутствии гостей или посетителей. Французская аристократия просто повально увлечена этим действом.

Я с любопытством выглянула из-за бортика мраморной купели, откидывая назад влажную прядь волос.

— Принимать гостей в ванне? И как же это выглядит, Василий Петрович?

Граф откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и, явно наслаждаясь ролью светского лектора, принялся объяснять:

Процесс этот гордо именуется le lever (утренний подъем) и делится на строгие этапы.

Высшей честью для придворных считается право войти в спальню именно в тот момент, когда монарх или знатный вельможа моется, бреется или изволит одеваться.

Пока хозяин дома или хозяйка сидит по грудь в воде, гости непринужденно обсуждают с ними политику, свежие сплетни, моду и искусство.

— Какое сомнительное удовольствие, — фыркнула я, представив толпу разодетых неаполитанских маркизов в своей ванной комнате. — Зачем им это нужно?

— О, тут кроется глубокий смысл, душа моя, — Воронцов деловито загнул пальцы. — Во-первых, это демонстрация статуса. Доступ к телу правителя означает огромную политическую власть. Во-вторых, у нашей знати понятие личного пространства в современном понимании практически отсутствует. Ну и, наконец, культ роскоши. Сама ванна, особенно если она высечена из дорогого мрамора или отлита из серебра, — это предмет гордости, который непременно хотят показать гостям.

— Но как же приличия? — искренне удивилась я. — Неужели они сидят перед визитерами в чем мать родила?

— Вот тут начинается самый интересный нюанс, — глаза графа хитро блеснули. — Чтобы соблюсти политес, в воду обильно добавляют молоко, парфюмированные масла или взбивают густую пену. Это делает воду абсолютно непрозрачной и надежно скрывает наготу хозяина от жадных глаз посетителей.

Я лукаво прищурилась. Вода в моей неаполитанской купели была кристально чистой, лишь слегка подкрашенной прозрачными цветочными эссенциями. Я лежала в ней совершенно обнаженная, не скрытая ни пеной, ни молоком, и Василия Петровича это нисколько не смущало.

— Звучит забавно, — протянула я, кокетливо поводя мокрым плечом. — Как думаешь, дорогой, может, мне тоже начать устраивать приемы в ванне? Будем приглашать неаполитанскую знать, обсуждать оперу...

Граф отложил лорнет и расхохотался — глубоко, искренне и раскатисто. Его взгляд, мгновенно потемневший, скользнул по моей фигуре, ясно видимой сквозь толщу прозрачной воды.

— Нет, графинюшка, — хрипловато ответил он, поднимаясь с кресла и подходя вплотную к краю ванны. Он наклонился, нежно провел костяшками пальцев по моей влажной щеке и собственнически добавил: — Я пока совершенно не готов разделить такие моменты созерцания моей богини с кем-то другим.

глава шестьдесят седьмая

Глава 67. Тайны неаполитанской пиццы и кофейные страсти

Если духовная и театральная жизнь Неаполя била ключом, то его кулинарная сторона оказалась для моего желудка, истосковавшегося по привычным радостям двадцать первого века, настоящим историческим откровением.

Однажды, во время нашей очередной прогулки по запутанным улочкам старого города, мой нос уловил до боли знакомый, умопомрачительный аромат печеного теста, чеснока и томатов. Мой внутренний гурман внезапно встрепенулся, а в голове щелкнул календарь: тысяча семьсот восьмидесятый год! Неаполь!ПИЦЦА!

Я резко остановилась, ухватив мужа за рукав.

— Василий Петрович, — взволнованно прошептала я, глядя на неприметную вывеску небольшой пекарни, у которой толпились шумные, оборванные лаццарони. — Вы чувствуете этот запах? Мы должны это попробовать!

Граф брезгливо приложил к носу надушенный батистовый платок и с подозрением посмотрел на заведение.

— Душа моя, это же еда для городской рвани, — поморщился он. — Вы с ума сошли? Графиня Воронцова не может питаться на улице, как простолюдинка. Наш французский повар на вилле приготовит вам перепелов с трюфелями...

— Перепела подождут! — безапелляционно заявила я. Мои глаза горели фанатичным огнем исследователя.

Я-то знала то, чего не знал мой аристократичный муж. Именно в этом, 1780 году, в Неаполе открылась пиццерия Пьетро Коликкио (та самая, которая в моем будущем прославится на весь мир под названием «Бранди»). То, что сейчас считалось дешевым фастфудом для нищих, спустя века станет главным кулинарным символом Италии!

Разумеется, в восемнадцатом веке никаких изысканных «Маргарит» с моцареллой еще не существовало. Классическая неаполитанская пицца тех лет была предельно простой, грубой, но невероятно сытной: тонкая лепешка теста, щедро смазанная салом, сдобренная чесноком, крупной солью и раздавленными томатами.

Я пустила в ход все свое обаяние, и Василий Петрович, тяжело вздохнув, сдался. Он отправил Архипа к пекарне, велев соблюдать осторожность.

Когда верный слуга принес нам в карету дымящуюся, обжигающую пальцы лепешку, завернутую в плотную бумагу, я чуть не прослезилась от гастрономического счастья. Откусив хрустящий край, пропитанный расплавленным салом и томатным соком, я блаженно закрыла глаза.

— Попробуйте, мой дорогой, — я протянула кусок мужу. — К слову, я точно знаю, что эту «еду для бедняков» тайком покупают даже принцы крови и самые знатные особы королевского двора. Бурбоны обожают пиццу, просто стесняются есть ее на публике!

Граф Воронцов недоверчиво откусил крошечный кусочек... затем еще один, побольше. Его брови удивленно поползли вверх.

— А знаете, Аннушка... В этом варварском блюде определенно есть свой, весьма пикантный шарм, — признался он, аккуратно вытирая губы платком. — Сочетание чеснока и томатов весьма бодрит кровь!

Но если пиццу мы ели тайком, прячась за задернутыми шторками кареты, то для легального чревоугодия в Неаполе существовали совершенно иные, роскошные места.

К 1780 году неаполитанские кофейни — botteghe del caffè — превратились в настоящие центры общественной жизни. Это были изящные заведения с зеркалами, мраморными столиками и хрустальными люстрами. Сюда приходили не просто поесть, а увидеть знакомых, обсудить