Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Я опустила голову, чувствуя, как к горлу подступает горький комок.

— Париж, Василий Петрович, — тихо выдохнула я, и в моем голосе прорвалось отчаяние. — Я смотрю на этот вулкан и вспоминаю Версаль. Вспоминаю доброго, неуклюжего короля Людовика. Вспоминаю нежную, как зефир, принцессу де Ламбаль, которая обсуждала со мной фасоны шляпок. Они все танцуют на склоне кратера. Они смеются над пьесами Бомарше, играют в пастушек, а под ними уже кипит магма.

Я подняла на мужа глаза, полные слез.

— Я знаю, что произойдет. Это будет страшно. Это будет море крови и отрубленных голов. И я сижу здесь, пью вино и ничего, абсолютно ничего не могу сделать! Если я напишу им: «Бегите, монархия рухнет», они лишь посмеются над «глупой русской графиней». Как спасти тех, кто не желает спасаться?

Василий Петрович отложил трубку. Он подошел ко мне вплотную, обхватил мое лицо своими большими, теплыми ладонями и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

— Послушай меня внимательно, Анна, — его голос был строгим, но в нем звучала бесконечная нежность. — Если бы я оказался в Помпеях за день до извержения и начал кричать на форуме о грядущем огне, знаешь, что бы со мной сделали? Меня бы заперли в сумасшедший дом или забили камнями за нарушение общественного спокойствия. Люди верят в катастрофу только тогда, когда горячий пепел уже начинает жечь их собственную макушку.

Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая одинокую слезу.

— Ты не можешь спасти весь мир, душа моя. Ты не Господь Бог. Твой дар предвидения, твой невероятный, пугающий ум — это и благословение, и проклятие. Но ты должна понять: каждый народ и каждый человек сам выбирает свою судьбу. Французские аристократы слишком долго строили свой пороховой погреб, чтобы сейчас кто-то мог остановить взрыв.

— Но это так несправедливо... — прошептала я, прижимаясь к его груди.

— Справедливости в истории нет, Аннушка. Есть только выживание, — философски заметил старый дипломат, крепко обнимая меня. — Мы с тобой сделали главное. Мы вывели наши капиталы из Франции. Мы покинули Петербург, пока его ядовитые интриги не задушили нас. Мы построили свой собственный корабль и отплыли подальше от тех берегов, где скоро начнется шторм.

Он отстранился и мягко, ободряюще улыбнулся.

— Оставь Помпеи древним римлянам, а Париж — парижанам. Твоя задача, графиня Воронцова, — заботиться о том, чтобы на нашей вилле всегда было тепло, чтобы в наших бокалах было хорошее вино, а в наших сердцах — покой. Если мир сойдет с ума, мы просто закроем двери нашего карлсбадского дома и переждем зиму. Договорились?

Я смотрела на этого мудрого, спокойного человека и чувствовала, как паника медленно отпускает меня. Синдром Кассандры — проклятие тех, кто видит будущее, — разбивался о его непробиваемую, гранитную логику.

— Договорились, мой дорогой, — я благодарно поцеловала его в щеку. — Вы правы. Пусть вулкан спит. А если проснется — это уже не наша история.

Наш разговор на террасе о неминуемой гибели империй и синдроме Кассандры не прошел для меня бесследно. Я перестала пытаться изменить историю вслух, но держать этот колоссальный груз знаний исключительно в своей голове становилось всё тяжелее. Мой разум жительницы двадцать первого века, переполненный датами, именами и катастрофами, требовал выхода.

И я нашла этот выход в бумаге.

Я начала вести дневник. В красивой сафьяновой тетради, которую Василий Петрович подарил мне для записи расходов на гардероб, я прилежно фиксировала наши неаполитанские будни: визиты в театры, прогулки по раскопкам, закупки антиквариата. Это была официальная, светская хроника графини Воронцовой.

Но была и другая тетрадь. Обычная, ничем не примечательная стопка плотной бумаги, которую я надежно запирала на крошечный ключик в самом потайном ящике своего секретера.

Там, по ночам, при свете одинокой свечи, я методично излагала всё, что помнила об истории восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. Я записывала даты французских революций, имена еще не родившихся императоров, ход мировых войн, падение династии Романовых и даже те обрывки знаний о техническом прогрессе, которые сохранила моя память. Это была моя личная исповедь, мой якорь, не дававший мне окончательно забыть, кто я и откуда.

Я не показывала эти записи мужу. При всем его блестящем уме, широте взглядов и безграничном доверии ко мне, я понимала границу его восприятия. Василий Петрович был человеком эпохи Просвещения, прагматиком и рационалистом до мозга костей. Вряд ли он поверит прямым признаниям женщины из будущего. Одно дело — прислушиваться к моей «политической интуиции» и удачно играть на бирже, и совсем другое — принять фантастическую правду о путешествии во времени. Я решила, что эта тайна останется исключительно на страницах моего секретного манускрипта.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и мрачных исторических прогнозов, мы с графом нашли себе новое, невероятно увлекательное занятие на свежем воздухе. Мы завели собственную небольшую конюшню.

Покупка лошадей в Неаполе оказалась делом шумным, но Василий Петрович, как старый кавалерист, подошел к выбору скакунов с военной педантичностью. Вскоре в наших просторных денниках появились превосходные лошади, и мы стали часто выезжать верхом, исследуя живописные окрестности залива и предгорья Везувия. После душных, раскачивающихся карет верховая езда дарила ни с чем не сравнимое чувство полета и свободы.

Себе я выбрала изумительную молодую кобылу — изящную, легкую, масти шоколада, с удивительно мягким ходом и покладистым, но живым нравом.

В день, когда ее впервые оседлали для меня, Василий Петрович вышел во двор, чтобы лично проверить подпруги моего дамского седла.

— Прекрасный выбор, Анна, — одобрительно кивнул он, похлопывая лошадь по блестящей, ухоженной шее. — У нее превосходные стати. Как вы намерены назвать эту красавицу?

Я ласково погладила кобылу по бархатистому носу и, не задумываясь, ответила:

— Бабочка.

Граф, в этот момент поправлявший стремя, замер и медленно выпрямился. Его лорнет вопросительно блеснул на солнце, а на лице отразилось полнейшее недоумение.

— Помилуй бог, графинюшка? — искренне поразился Василий Петрович, переводя взгляд с меня на могучее, мускулистое животное. — Лошадь и насекомое? Что общего?

Я не удержалась от звонкого смеха. Для аристократа восемнадцатого века, привыкшего называть боевых коней грозными именами вроде Буцефала, Грома или, на худой конец, Марса, моя ассоциация казалась абсолютной нелепицей.

— Вы слишком буквально мыслите, мой дорогой кавалерист! — лукаво ответила я, с помощью стремени забираясь в седло и расправляя складки амазонки. — Дело не в размерах, а в ощущении.