Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

Я слушала шум неаполитанского прибоя и чувствовала, как к моему безграничному уважению к этому человеку прибавляется еще одна, мощнейшая грань. За его ироничными улыбками и бархатными кафтанами скрывалась не просто прагматичность, а глубочайшая, самоотверженная преданность семье.

— Мы добьемся этого, Василий Петрович, — я приподнялась и решительно посмотрела ему в глаза. — Если понадобится, я сама найду нужные аргументы для Государыни. В конце концов, у нас с вами отличный опыт решения... невыполнимых государственных задач.

Граф Воронцов улыбнулся — светло и с невероятным облегчением, словно скинул с плеч многолетний пудовый груз. Ветер с моря взметнул легкие портьеры, принося прохладу, но в нашей постели было тепло от доверия, которое теперь стало абсолютно, нерушимо полным.

глава семьдесят вторая

Глава 72. Июньское утро и разбитая присяга

Утро выдалось ясным и по-южному безмятежным. Мы завтракали на террасе нашей неаполитанской виллы, наслаждаясь свежим морским бризом, который приносил долгожданную прохладу. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли серебряный кофейник, свежие фрукты и хрустящие тосты.

После вчерашних ночных откровений о ссыльном брате Андрее между нами словно рухнула последняя невидимая стена. Василий Петрович выглядел задумчивым, но его лицо больше не скрывала привычная маска светской иронии.

Отпив крепкого кофе, граф посмотрел на сверкающую гладь Неаполитанского залива и, словно продолжая наши ночные разговоры об истории и судьбе, заговорил.

— Знаешь, Анна, Амалия тогда сказала тебе чистую правду. В молодости я действительно был гвардейцем и участвовал в перевороте шестьдесят второго года. Но светские сплетницы видят в этом лишь романтику и парадные мундиры. Никто не знает, что на самом деле творилось у нас в душах в то июньское утро.

Я отложила серебряную вилку и обратилась в слух. Мой внутренний историк затаил дыхание: одно дело — читать сухие строки в энциклопедии про свержение Петра III и воцарение Екатерины Великой, и совершенно другое — слушать человека, который сам, своими руками, делал эту историю.

— Я был тогда полковником гвардии, — голос Василия Петровича зазвучал глуше, погружаясь в водоворот памяти. — Воздух в столице в те дни можно было резать ножом. Император Петр Федорович отвернул от себя всех: он презирал русскую армию, боготворил прусского короля Фридриха, с которым мы только что проливали кровь в Семилетней войне, и открыто грозился сослать жену в монастырь. Мы понимали, что если он останется на троне, Империя превратиться в прусскую провинцию. Заговор зрел, как нарыв.

Граф сжал ручку фарфоровой чашки так, что побелели костяшки пальцев.

— Когда пришел условный сигнал, братья Орловы уже привезли Екатерину Алексеевну из Петергофа в казармы Измайловского полка. Я помню этот момент до мельчайших деталей. Я вывел своих людей на плац. Солдаты смотрели на меня, ожидая приказа. И я... я отдал этот приказ. Я повел свой полк к Зимнему дворцу, чтобы вместе с другими офицерами и генералами посадить на престол новую Государыню.И она была с нами.На коне.В мундире зеленом преображенского полка.Прекрасная как богиня войны...

Он замолчал, глядя на свои руки. Те самые руки, которые когда-то сжимали поводья и эфес тяжелого гвардейского палаша.

Я ожидала услышать в его голосе гордость — ведь он был одним из творцов золотого века Екатерины, человеком, спасшим страну от сумасбродного монарха. Но вместо торжества в глазах Василия Петровича плескалась глубокая, застарелая боль. А мне трудно было представить грузную матушку Екатерину в офицерском мундире и на коне верхом....А ведь она тоже была молода и стройна...

— Я пошел против присяги, душа моя, — тихо, с горьким надрывом произнес старый граф. — Петр Третий был моим законным государем. Я целовал крест на верность ему. И это мой самый страшный грех.

Слова прозвучали как исповедь. Для моего циничного разума из двадцать первого века политический переворот ради спасения государства казался абсолютно логичным и оправданным шагом. Но для русского дворянина восемнадцатого столетия, воспитанного на понятиях абсолютной чести и священного долга перед помазанником Божьим, клятвопреступление оставалось незаживающей раной.

— Вы спасли Россию, Василий Петрович, — я мягко, но твердо накрыла его напряженную ладонь своей. — Если бы Петр Третий остался у власти, страна бы умылась кровью в бессмысленных прусских авантюрах. Вы сделали то, что должны были сделать как патриот.

— История оправдывает победителей, Анна, — грустно усмехнулся он, не отнимая руки. — Государственные мужи могут называть это спасением Отечества. Но когда я остаюсь наедине с собой... Я помню, что я офицер, нарушивший свое слово. И именно поэтому я так легко принял опалу своего брата Андрея. Я сам бунтовал против царя. Какое право я имею осуждать брата за то, что он поднял бунт против императрицы ради другого свергнутого монарха? Мы оба — клятвопреступники, просто моя ставка сыграла, а его — нет.

В его словах была такая безжалостная, кристальная честность, что у меня перехватило дыхание. Он не искал себе оправданий, не прятался за красивые лозунги. Он просто жил с этой ношей, неся ответственность за каждый свой шаг.

— Вы не клятвопреступник, мой дорогой. Вы человек, которому хватило мужества взять на себя этот грех ради миллионов других людей, — я поднялась, подошла к нему и крепко обняла за плечи, прижимая его седеющую голову к своей груди. — Вы сделали Екатерину императрицей. Вы подарили стране эпоху величия. И я горжусь тем, что ношу фамилию офицера, который не побоялся пожертвовать чистотой своей совести ради спасения своей родины.

Василий Петрович закрыл глаза и глубоко выдохнул, прижимаясь лицом к моей ладони. Утреннее солнце заливало террасу теплым светом, а где-то внизу, у берега, безмятежно плескались волны Неаполитанского залива. Призраки прошлого, долгие годы терзавшие душу старого графа, медленно отступали перед теплом и пониманием нашей новой, общей жизни.

глава семьдесят третья

Глава 73. Неаполитанское сватовство и тайна секретаря Жозефа

К концу лета жизнь на нашей неаполитанской вилле текла размеренно и благополучно. Однако южный воздух, пропитанный ароматами моря и цветущих лимонов, видимо, действовал опьяняюще не только на нас с Василием Петровичем.

В одно из ясных утр наш неизменно спокойный, собранный и безупречный секретарь Жозеф вошел в кабинет графа в совершенно нетипичном для него состоянии. Его всегда аккуратно зачесанные русые волосы слегка растрепались, а на щеках играл нервный