Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

В один из таких дней веселье достигло своего апогея. Я вальяжно возлежала в горячей воде, щедро сдобренной ароматной мыльной пеной, и держала в руке хрустальный бокал с ледяным шампанским. Горничные, скинув чопорную почтительность, уютно устроились вокруг ванны на низких пуфиках. Девочки пили горячий кофе со сливками, вприкуску с восхитительными местными рогаликами.

От пара, шампанского и смеха наши щеки горели ярким румянцем. Прасковья в лицах и с уморительным акцентом изображала какую-то спесивую прусскую графиню, потерявшую на променаде свою болонку. Мы хохотали так звонко и самозабвенно, словно были изрядно пьяны.

Именно в этот момент тяжелая дубовая дверь, которую мы в пылу веселья забыли запереть на задвижку, тихо скрипнула и приоткрылась.

На пороге возник граф Воронцов.

Он был одет к выезду, с тростью в одной руке и какой-то распечатанной депешей в другой. Видимо, Василий Петрович искал меня по всему дому и решил заглянуть запросто, без стука.

Граф замер на пороге. Его всегда невозмутимое лицо на секунду вытянулось от изумления. Картина, представшая перед его глазами, была достойна кисти скандального французского живописца: его жена полуголая , в пене и с шампанским, служанки, жующие выпечку, кофейники, рассыпанные рогалики и атмосфера абсолютного, разнузданного девичника.

Горничные, охнув, синхронно вскочили с пуфиков. Прасковья подавилась рогаликом, а кто-то из девушек едва не выронил чашку.

Я же, сделав грациозный глоток шампанского, совершенно не смутившись, помахала мужу свободной рукой из-под пены.

— Добрый день, Василий Петрович! Не желаете присоединиться? У нас тут превосходный кофе и последние новости о моральном падении местной знати.

Граф медленно обвел взглядом наш раскрасневшийся женский батальон. Ироничная складка залегла у его губ, а в серых глазах запрыгали смешинки.

— Прошу простить мое бестактное вторжение в ваш тайный совет, графиня, — с безупречным светским поклоном, но едва сдерживая смех, ответил муж. — Я всего лишь хотел сообщить, что экипаж подан, но, судя по всему, дела могут подождать.

Он плавно прикрыл за собой дверь, но перед тем как исчезнуть, бросил через щель лукавый взгляд:

— И к слову, душа моя... Мой синий шлафрок идет вам гораздо больше, чем мне!

За дверью послышался его удаляющийся, раскатистый смех, а наша ванная комната снова взорвалась дружным, совершенно неаристократичным девичьим хохотом.

Узнав историю происхождения нашего невозмутимого смоленского камердинера и поразившись его сходству с портретами предков в замке Любомирских, я больше не могла относиться к нему как к обычной прислуге. Во мне проснулось искреннее, почти родственное сочувствие, и я изо всех сил постаралась найти общий язык с Архипом.

Начала я с малого: в повседневном общении стала подчеркнуто уважительно именовать его Архипом Васильевичем.

— Архип Васильевич, голубчик, не распорядитесь ли насчет чая для графа? — мягко просила я, проходя мимо него в гостиной.

Подобный политес со стороны хозяйки давал совершенно непредсказуемый эффект. Суровый камердинер, не привыкший к такому пиетету, каменел, густо краснел до самых корней своих жестких волос и крайне смущался. Он судорожно кланялся и поспешно ретировался, бормоча что-то нечленораздельное.

Внимательно наблюдая за жизнью нашего немаленького домашнего двора, я вскоре заметила еще одну любопытную деталь: наш нелюдимый Архип состоял во вполне дружеских отношениях с Жозефом — секретарем графа. Они часто о чем-то негромко переговаривались во дворе или курили трубки у конюшен. Видимо, статус самых близких помощников графа сближал этих двоих, заставляя держаться вместе.

А вот внутри моего собственного, женского лагеря кипели настоящие романтические страсти.

Моя бойкая старшая горничная, Прасковья, откровенно и совершенно безнадежно сохла по секретарю. Она явно неровно дышала к Жозефу: стоило ему появиться в поле зрения, как Прасковья начинала громче смеяться, одергивала свой кружевной передник, стреляла глазками и вздыхала так глубоко, что трещали швы на ее лифе. Но все ее деревенские чары разбивались о глухую, непробиваемую стену. Жозеф, всегда вежливый и отстраненный, был холоден как лед. Он скользил по пышной Прасковье абсолютно равнодушным взглядом, словно она была не цветущей девицей, а напольными часами в коридоре.

Разгадку этой ледяной холодности мне принесла Даша — вторая моя горничная. Девушка она была тихая, неприметная, но, как оказалось, обладавшая феноменальным слухом и талантом разведчицы.

В один из дней, когда Прасковья убежала на кухню, Даша, помогая мне укладывать волосы перед зеркалом, наклонилась к самому моему уху.

— Жозеф влюблен в одну итальянку в Неаполе, — сказала мне под большим секретом Даша, косясь на закрытую дверь. — Архип нашему кучеру намекнул, а я невзначай услыхала...

— И как она?

Даша презрительно фыркнула, вздернув курносый нос, и авторитетно заявила:

— Да смуглая как цыганка! Куда ей до нашей Прасковьи! У нашей-то красота писаная, кровь с молоком, а та — тьфу, одно название, что маркиза!

Я уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от беззвучного смеха. Утонченная, итальянская аристократка в глазах моей смоленской горничной превратилась в «смуглую цыганку».

Сплетни в нашем домашнем государстве жили своей, совершенно отдельной и восхитительно абсурдной жизнью, делая каждый мой день еще более забавным.

глава пятьдесят девятая

Глава 59. Золото Праги и гранаты

К концу октября наш уютный Карлсбад начал стремительно пустеть. Аристократы, закончив курс лечения водами, разъезжались по своим зимним резиденциям. По нашему изначальному плану, мы с Василием Петровичем тоже должны были паковать сундуки и отправляться на юг, навстречу теплому солнцу Италии.

Но однажды вечером, сидя у жарко натопленного камина в нашем новом особняке и слушая, как за окном шумит холодный осенний ветер, я вдруг поняла, что совершенно не хочу никуда ехать.

Мой взгляд скользнул по тяжелым бархатным портьерам, которые я так тщательно выбирала, по бликам огня на богемском серебре и, наконец, остановился на моем муже. Граф читал книгу, уютно устроившись в кресле, и выглядел абсолютно умиротворенным.

— Василий Петрович, — позвала я, откладывая свое вышивание. — А что, если мы нарушим наш график?

Граф заложил страницу шелковым ляссе и вопросительно поднял бровь.

— Нарушим график, душа моя? Вы хотите выехать в Неаполь раньше?

— Наоборот. Я предлагаю никуда не ехать, — я улыбнулась, подходя к его креслу. — Давайте перезимуем здесь, в Богемии! Наш дом так прекрасно обустроен, здесь тепло и тихо. Зачем нам снова трястись в каретах по осенней распутице? А в Италию мы выедем весной, когда распустятся цветы. К тому же, я никогда не видела Прагу.

Василий Петрович задумчиво потер подбородок, но в его глазах мгновенно