Разбитая осколками - Айрин Крюкова

— Мэддокс, — предупредительно произнесла Ария, но её предупреждение было пустым звоном. Правда уже выпущена, и ей не вернуть её обратно.

Я не хотел уходить. Не мог оставить её с ним. Не сейчас, не тогда, не никогда. У меня не было права вцепиться в его воротник и сорвать этим маской дружбы то, что осталось от нас. Я прошёл мимо Арии намеренно, и моё плечо задело плечо Дэймона. Лёгкое прикосновение, но предельно знаковое. Я хотел, чтобы он почувствовал мою силу, мою претензию. Он вздрогнул, будто получив удар током.

В его глазах читалась обида, но и растерянность, и страх. Мы уже не были друзьями. Слово «друг» теперь звучало как насмешка. Его лицо, когда он понял, что девушка, которую он любил, родила от меня, друга или не друга стало маской, которую я бы с удовольствием разбил.

Я вышел, но не покинул этот дом в душе. Моя ненависть не умолкла, она только сильнее себя обрела: теперь у неё имя и лицо. Лицо моей дочери, ее мать и тот другой мужчина, который считал, что ещё может что-то претендовать. И в этот холодный вечер, я уехал, чувствуя, как в груди печёт жгучая мысль: я вернусь, я не отступлю, и пусть весь мир дрожит перед тем, что я начну делать, чтобы вернуть своё.

Я выхожу из лифта и иду к машине. Каждый шаг будто в такт растущему внутреннему гулу. Холодный поручень срезает ладони, металл ключа в кармане холодит кожу, и эти мелочи действуют как якоря, чтобы не сорваться. Лифт с глухим стуком закрывает за мной дверь, и уже воздух ночи бьёт в лицо: резкий, мокрый, как напоминание, что мир продолжает существовать, даже если у меня внутри всё разваливается.

Сажусь за руль. Закрываю дверь, щёлк, и этот звук отрезает от квартиры, от её запахов, от её взгляда. Завожу мотор. Вибрация, низкий гул, и кажется, что с каждым оборотом что-то внутри меня притупляется, собирается в одно острое желание действовать. Рукоятка руля впивается в ладони, костяшки побелели.

Я думаю о ней. О том, как она стояла в дверях, сжатая, с глазами, полными ненависти. О том, как она нарядилась для него. Меня эта картина вырывает изнутри. Ненависть скручивается в стальной канат и тянет за собой.

Набираю номер Тайлера. Набираю быстро, без приветствий. Мне не до церемоний.

— Тайлер, — говорю ровно, — приходи в «The Forge». Через двадцать минут.

Его голос на другом конце сначала хмурится, потом слышна нотка вопроса — «что случилось?», — но я не хочу объяснений, и не хочу, чтобы кто-то тянул с ответами.

— Просто приходи, — говорю коротко. — Мне нужно поговорить. Никаких гостей. Пожалуйста.

Он соглашается, и я кладу трубку. Взгляд в лобовое. Отражение моё бледное, напряжённое. Я нажимаю на газ; машина уносится в ночь. Фары разрезают дождливую темноту, отражаясь в мокром асфальте. Полосы света как дорожка мыслей, по которой я мчусь, не зная, куда приведёт конец.

Дорога серия поворотов, фонари, лица прохожих, которые ничего не знают о моей личной войне. Каждое светофорное мигание как отсчёт до момента, когда я смогу выпустить пар. Я гоню не ради скорости. Я гоню, чтобы построить себе пространство, свободу, отгородиться от той несправедливости, что сейчас висит над моим миром.

Въезжаю на стоянку, глушу двигатель и задерживаюсь едва на секунду, чтобы проверить руки. Они дрожат. Не от страха, а от напряжения, от накопленной энергии, от желания вернуть свою жизнь хоть в каком-то порядке. Выключаю фары, и мир вокруг тускнеет; я выхожу и чувствую холод, который режет, но очищает.

Внутри «The Forge» — густо. Запах табака, виски, кожа барной стойки, разговоры, которые то уходят, то налетают как волны. Лица грубые, открытые, честные: здесь люди смотрят прямо и говорят прямо. Я прохожу мимо, и некоторые головы поворачиваются: знают меня. Тайлер уже сидит у стойки, чашка тёмного кофе перед ним, взгляд быстрый. Он поднимает руку, и в его жесте читается: готов. Только он и я без лишних слов.

Сажусь напротив. Заказываем по ряду крепкого напитка, не чтобы напиться, а чтобы прожечь внутренний жар, который невозможно унять чистой мыслью. Слушаю, как в бокале дрожит жидкость, и это дрожание отзывается у меня в висках.

— Ну что, молодой папаша, — улыбнулся он, и в тоне его слышалось и поддразнивание, и настоящее сочувствие. — Как дела?

После той драки, после удара правдой, который перевернул мне мир, между нами с Тайлером образовалась неровная пауза. Он был зол и я его понимал: Ария для него больше, чем просто знакомая, она близкий человек, и такая новость для него была шоком. Но он и честен: любит правду и прямоту. Он слушал, не перебивая.

— Я сегодня видел её, — говорю я, медленно раскладывая на столе то, что ещё вчера казалось невозможным. — Видел свою дочь.

Тайлер смотрит на меня внимательнее обычного. В его глазах смесь удивления и осторожного интереса, как у человека, который привык, что я не делюсь лишним. Он не спрашивает сразу, ждёт, будто уважая то, что это не просто разговор, а переплавка внутри меня чего-то большого и болезненного.

— И? — спрашивает он наконец, тихо, как будто не хочет прервать воспоминание.

— Она такая крошечная… — начинаю я. — Копия меня во многом. Нос, ямочки — Ариины. Когда я взял её на руки, это было… как держать мир. Тёплая, мягкая, маленькая, пахнет молоком и чистотой.

Я сделал глоток виски и почувствовал, что всё в горле сжалось.

— Если бы ты не сказал, если бы не вмешался тогда… я бы и не знал. Я бы прожил всю жизнь с пустотой.

Тайлер усмехается, но не насмешливо; он допивает кофе, заказывает себе то же, что и я, и поворачивается ко мне прямо, будто собирается выжать из меня честный ответ.

— И что теперь? — спрашивает он.

— Теперь, когда я знаю, — отвечаю, — я сделаю всё ради Теи. Перепишу её на своё имя. Буду рядом. Не позволю, чтобы она была чужой в этом мире.

Он молчит, потом с лукавой серьезностью бросает:

— А Ария-то не против?

— Да мне наплевать на её мнения, — ржу я тихо, но чувствую, как это звучит грубо