Разбитая осколками - Айрин Крюкова

class="p1">Когда мы пришли в ресторан, всё было слишком красиво. Слишком неуместно. Скатерти белые, свечи, музыка. Всё это будто издевалось. Я пыталась говорить спокойно. Объяснила всё. Рассказала, как это было. Не оправдывалась, просто… говорила.

Он молчал, только смотрел.

А в его глазах не злость, нет. Скорее… растерянность.

Он всегда был добрым. И, наверное, именно поэтому мне стало ещё больнее.

Когда я попросила прощения, он просто кивнул. Не сказал ни «да», ни «нет». Мы доели ужин, как будто ничего не произошло.

А потом ехали обратно в тишине.

Теперь я не знаю, что между нами. А я ведь правда хотела попробовать. Хотела дать шанс. Хотела поверить, что смогу быть с кем-то, кто не причиняет боль одним взглядом.

Но даже в попытках забыть Мэддокса, он всё равно возвращается. Всегда.

Даже сейчас в моих мыслях, в моём теле, в моих страхах.

А ведь сегодня он придёт снова.

Сказал, что приедет навестить Тею. Не спросил. Не попросил. Просто сказал, как приговор.

И я знаю, что он сдержит слово. Он всегда сдерживает.

Часы на стене показывают семь вечера, и я ловлю себя на том, что не могу ни на чём сосредоточиться.

Я перебираю одежду Теи, раскладываю игрушки, стираю пелёнки, но внутри всё дрожит.

Он придёт. Опять.

И я не знаю, что будет, когда его глаза снова встретят мои.

Потому что ненависть — это просто другое имя для боли, которую он оставил во мне.

А боль — это то, что я, видимо, всё ещё не умею отпускать.

Раздался настойчивый звонок в дверь. Я вздрогнула, хотя ждала этого звука весь вечер. Тея в кроватке издавала тихие звуки, будто чувствовала напряжение, исходящее от меня. Я выдохнула, сглотнула ком в горле и пошла к двери. Каждое мое движение отдавалось тяжестью.

Открываю и, конечно, он. Мэддокс.

Стоит на пороге, высокий, в тёмном пальто, с прищуренным взглядом и какой-то непостижимой, холодной уверенностью. В одной руке ключи, а в другой… несколько огромных пакетов, таких, что ему пришлось держать их обеими руками.

— Что это вообще такое? — спросила я, скрестив руки на груди.

Он чуть вскинул подбородок, и угол его губ дрогнул.

— Это всё для моей дочери, — произнёс он, намеренно растягивая слова, делая акцент на каждом звуке, будто хотел впечатывать их в моё сознание.

Моя. Его.

Слово эхом прокатилось по голове, будто удар.

Я прикусила язык, чтобы не сказать всё, что думаю. Чтобы не закричать. Чтобы не сорваться. Потому что именно этого он и хочет. Вывести меня, заставить реагировать, показать, что всё ещё может.

— Я не просила тебя ничего покупать, — тихо сказала я.

— А я и не спрашивал, — спокойно ответил он, проходя мимо меня, будто у себя дома.

Мэддокс поставил пакеты у кроватки. Всё выглядело… дорого. Он даже не взглянул на меня, сразу опустился к кроватке.

Тея уже не спала. Маленькие ручки двигались, глазки блестели. Когда он наклонился, она издала тихий писк и… улыбнулась. Опять.

Я почувствовала, как во мне всё закипает. Она вчера тоже улыбалась ему. Боже, почему она так реагирует на него? Как будто узнаёт. Как будто чувствует. Как будто… любит.

Мэддокс осторожно, почти благоговейно взял её на руки.

Его пальцы касались её с такой нежностью, что я невольно задержала дыхание.

Контраст. Его руки сильные, мужские, грубые, с костяшками, на которых видны следы старых шрамов. И в этих руках крошечная девочка, которую он держит так, будто боится сломать.

Он смотрел на неё с тем же выражением, что и вчера. Тёплым, мягким, почти нереальным для него.

Я не узнавала этого человека.

Передо мной не стоял Мэддокс, которого я знала — жестокий, холодный, грубый. Передо мной был кто-то другой.

Мужчина, у которого в глазах отражалась только она.

— Привет, крошка, — тихо сказал он, и Тея отозвалась каким-то радостным звуком, будто узнала голос.

Он улыбнулся едва, но всё же.

Он поднял её чуть выше и легко коснулся губами её лба.

Короткий, почти невесомый поцелуй. И в этот момент что-то внутри меня хрустнуло.

Я ненавижу его.

Я должна ненавидеть его.

Но почему, когда он прижимает к себе нашу дочь, у меня внутри всё горит каким-то странным, болезненным теплом?

Он сел на диван, покачивая её на руках, а Тея тянулась к нему ладошками, лепетала, будто знала его всю жизнь. И я смотрела, не в силах отвести взгляд. Мэддокс Лэнгстон.

Мужчина, которого я считала чудовищем. И вот он держит мою дочь и улыбается ей, будто у него тоже есть сердце.

Тея вдруг резко всхлипнула. Сначала тихо, едва слышно, потом громче. Звонко, жалобно, пронзительно.

Я сразу обернулась, сердце сжалось. Этот плач я узнаю из тысячи.

Мэддокс вздрогнул, будто его выдернули из сна. Он замер, прижимая Тею ближе, не зная, что делать. Его пальцы, ещё секунду назад уверенные, теперь будто потеряли силу.

— Эй… ну, тише… — пробормотал он, неловко покачивая её. — Что ты, крошка?..

Но Тея только сильнее расплакалась. Громко, требовательно, без остановки.

Я уже знала этот оттенок плача — голод.

— Дай её мне, — сказала я.

Он сразу послушался, но я видела, как напрягся. Осторожно, будто боялся причинить вред, передал мне дочь.

Я прижала Тею к груди, укачивая, и тут же почувствовала, как она рвётся, ищет.

— Она просто проголодалась, — сказала я, не глядя на него.

— Ну так не медли, — сказал он, тоном, который звучал раздражённо, но под ним явно пробивалось что-то вроде тревоги.

Я подняла глаза и посмотрела прямо на него.

— Выйди, — сказала я спокойно, но твёрдо.

Он нахмурился.

— Зачем?

Я моргнула, не веря, что он всерьёз задаёт этот вопрос.

— Как зачем? Я же буду кормить её.

Мэддокс склонил голову, уголок его губ дрогнул — почти усмешка.

— Да что я вообще не видел?

Мои пальцы непроизвольно сжались. Я чувствовала, как в груди начинает подниматься волна ярости.

— Выйди, — повторила я, уже тише, но в голосе сталь. — Если не хочешь, чтобы твоя дочь осталась голодной.

Он молча смотрел. Долгие секунды. Его взгляд был тёмным, напряжённым, будто он боролся сам с собой. В этом взгляде были злость, задетое самолюбие, и что-то ещё… что-то, что он не хотел показывать.

Я не отводила глаз. Не моргала.

Между нами будто натянулась тонкая нить, и каждый вдох резал воздух.

Он выдохнул тяжело, с раздражением,