Разбитая осколками - Айрин Крюкова

Она такая крошечная. Такая чистая. Когда Тея улыбается, у меня будто изнутри вырывается зверь. Не от злости, а от чего-то похожего на любовь. На что-то тёплое, чего у меня никогда не было.

Я мог не узнать о ней. Всю жизнь прожить, даже не подозревая, что где-то есть маленькое существо с моими глазами. Меня от этой мысли выворачивает.

Мне хочется знать всё. Как проходила беременность. Кто был рядом. Как она рожала. Плакала ли. Кричала ли моё имя, когда боль накрывала.

И кто, чёрт возьми, держал её за руку в тот момент, когда на свет появилась моя дочь.

Я обязательно выбью из неё все ответы. Не сразу — но выбью.

Вчера я опять пришёл к ним.

Тея, как обычно, встретила меня тихим взглядом и мягким смешком. Спокойная. Даже слишком. Я не могу объяснить, что со мной происходит, когда беру её на руки. Запах…

Она пахнет, как сад после дождя. Как утро, в котором нет грязи.

И в тот же момент меня разрывает ярость. Потому что я знаю, что где-то рядом ошивается Дэймон. Что он общается с Арией. Что он может прикасаться к ней. К моей дочери.

Иногда, когда я вижу его в университете, он бросает на меня ненавистный взгляд.

И я лишь усмехаюсь. Пусть злится. Пусть горит.

Мне абсолютно похер, что он думает. Он может смотреть сколько угодно, но в итоге именно я прихожу к Арии домой. Именно я держу свою дочь. Именно я отец.

Когда прихожу в её квартиру, Ария делает всё, чтобы показать своё недовольство. Не прячет.

Взгляд колючий, губы поджаты, голос холодный. Но, чёрт возьми, именно в эти моменты мне больше всего хочется её.

Когда она злится, она становится ещё красивее. Когда сжимает губы, когда дышит чаще, когда опускает глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом, у меня в голове одна мысль: сломать этот ледяной барьер.

Вчера она наклонялась над кроваткой Теи, поправляя одеяло.

Её тонкая талия, плавная линия спины, и эти грёбаные упругие ягодицы в узких шортах…

Я едва не застонал. Штаны стали тесными почти мгновенно.

Беременность не испортила её.

Ни капли.

Та же тонкая шея, те же бёдра, эта кожа гладкая, живая.

Её тело будто создано, чтобы сводить меня с ума.

Каждый раз, уходя, я чувствую звериный голод. Хочу вцепиться в её губы, заставить её забыть, как дышать. Хочу стереть с её лица это холодное выражение, чтобы она снова застонала моё имя, как когда-то.

И каждый раз ухожу, сжимая кулаки, до боли в костях.

— Они пойманы, — сообщил мне Черон, заходя в кабинет без стука.

Голос его был ровным, но я уловил в нём ту особую вибрацию удовлетворения, которую испытывают только те, кто долго шёл к цели и наконец схватил добычу.

Я медленно оторвал взгляд от стакана виски, в котором лениво кружился кусочек льда.

— Прекрасно, — выдохнул я, и уголки губ чуть дрогнули.

Наконец-то.

Арнольд и Чарлз Лэнгстон. Моё проклятие, моя кровь, моя гниль.

Сколько лет они пытались меня стереть, вычеркнуть, вытравить из этой семьи, будто я — ошибка, грязная тень на имени Лэнгстонов. Они не понимали одного — я не просто наследник. Я буря, которую они сами вырастили. Теперь пришло время показать, кто такой Мэддокс Лэнгстон.

Я медленно поднялся с кресла.

Тело налилось напряжением, будто внутри меня кипел вулкан, сдерживаемый только тонкой оболочкой кожи. Я чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна адреналина, того дикого, тёмного восторга, что живёт где-то между яростью и наслаждением.

— Где они? — спросил я, уже зная ответ.

— Внизу. Ждут тебя, — коротко ответил Черон, поджимая губы.

Он знал, что будет дальше. И, как всегда, не собирался вмешиваться. Черон мой человек, но даже ему я не даю смотреть на то, что я делаю, когда захлопываются железные двери подвала.

Я поправил рукава рубашки, застегнул манжеты и посмотрел на своё отражение в стеклянной поверхности бара. Холодный взгляд. Стальные глаза. Ни капли жалости. Так и должно быть.

— Готовь всё, — бросил я, направляясь к лестнице.

Подвал пах железом, влагой и кровью. Тот, кто заходил туда однажды, уже не путал этот запах ни с чем. Металл и страх. Мой любимый аромат, когда дело касалось тех, кто предал.

С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее. Я слышал приглушённые звуки — не слова, а стоны, шепоты, прерывистое дыхание. И сердце у меня стучало ровно, спокойно. Без лишней эмоции.

У дверей стояли двое из моих людей. Один открыл замок, второй молча отступил, пропуская меня. Я вошёл.

Арнольд и Чарлз сидели, привязанные к металлическим стульям, головы опущены.

На полу следы крови, густые, тёмные, как нефть. Свет лампы над ними резал глаза, оставляя тени на лицах. Они были жалкими. Серыми. Уставшими.

Не теми монстрами, что когда-то стояли над моей кроватью, шепча, что я не достоин носить фамилию Лэнгстон.

— Ну что, дяди, — сказал я, проходя к ним и снимая перчатки, — игра окончена.

Арнольд поднял голову. На губах засохшая кровь, глаза воспалённые.

— Ты… такой же, как твой отец, — прохрипел он.

Я усмехнулся.

— Ошибаешься. Я хуже.

Подошёл ближе.

— Вы оба всю жизнь жрали чужие остатки. Прятались за властью, за деньгами. Убивали тех, кто стоял у вас на пути. И думали, что я буду молча глотать ваше дерьмо?

— Ты не знаешь, во что лезешь, — вмешался Чарлз, кашляя кровью.

— Я уже в этом. — Я склонился ближе, чувствуя, как меня пронзает чистое, острое удовольствие. — Только теперь правила мои.

Он хотел что-то сказать, но я перехватил его подбородок, сжал пальцы так, что хрустнула челюсть.

— Когда вы пытались убрать меня, вам нужно было добить. Потому что теперь я не мальчик. Я тот, кто вас похоронит.

Я отпустил его и вытер руки о белый платок.

— Знаешь, Арнольд, отец всегда говорил, что в нашей семье кровь решает всё. Что сила передаётся по венам. Он был прав. Только вы, суки, забыли, что я — его продолжение.

Я медленно достал нож с узким лезвием, блестящим под лампой.

— А теперь посмотрим, кто из нас настоящий Лэнгстон.

Я слышал, как Черон за дверью тихо выдохнул, но не вошёл. Он знал, что дальше всё будет без слов.

Я провёл лезвием по