Разбитая осколками - Айрин Крюкова

Тайлер качает головой и говорит прямо:

— Ты блядь заслужил это.

Знаю. Я заслужил гнев мира. Я знаю цену своим поступкам.

— Но скажи мне честно, почему тогда? Зачем так с ней поступил? — продолжает он требовательно.

Тишина висит мгновение, и я понимаю: слово «почему» — это не просто вопрос, это нож, который может рассечь старые ленты памяти, и я не найду в них оправдания. Но если не сказать сейчас всю правду она будет гнить внутри и отравлять всё.

Я опускаю взгляд на стакан, катаю в руках лед, слышу хруст и чувствую, как голос становится плотным, медленным:

— Тогда я был под влиянием отца. — говорю я, и каждое слово режет меня так же, как и того, кто слушает. — Всё моё поведение тогда результат того, что он сделал со мной и с нашей жизнью. Он ломал людей, делал из нас инструменты, и я жил в этой тени. Каждый мой неправильный шаг отголосок его настояния, его правил. Если бы он узнал о том, что между мной и Арией, он бы не оставил это просто так. Он бы использовал это, перевернул, извратил в свою выгоду. Я видел, как он делает с людьми. Я не хотел впрягать её в своё грязное, тёмное, разломанное дело.

Говорю эти слова и чувствую, как по телу проходит холод. Тайлер смотрит на меня с неприкрытой тяжестью. Он знает моего отца по рассказам, он видел отблески той жестокости, что была дома. Я продолжаю, потому что молчание теперь уже хуже:

— Я не хотел вмешивать её в свою темную жизнь. Но я и не мог отказаться от неё. Я был слаб. Хотел хоть на миг быть рядом, почувствовать её, — признаюсь, и в этом признании нет никакой героической ноты. Это слабость, простая и бессмысленная. Я хотел почувствовать её тепло, почувствовать, что способен на что-то живое, а не на холодный расчет. И за это заплатил она. За это расплачиваюсь сейчас.

Слова валятся из меня, как камни усталого путника. Они тяжелые и откровенные, и мне противно от того, что должен был прийти к этому признанию так поздно. Тайлер отставляет чашку, в комнате становится тише. Он долго молчит, затем садится ровно, плечи его расправляются, и он говорит сдержанно:

— Чёрт, брат, сложно это слышать. Но если это правда — значит, у тебя есть шанс всё исправить. Только осторожно. Ария может отшатнуться. Она защитит Тeю любой ценой. Тебе надо не сдаваться, но и не давить.

— Я понимаю, — отвечаю я. — Я знаю, что терять мне некуда кроме собственной гордыни. Я не хочу, чтобы она видела во мне монстра. Но и не могу оставить всё как есть. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы Тея знала, что у неё есть отец, который не просто придёт чтобы предъявить права, а тот, кто будет защищать и давать выбор.

Тайлер ставит ещё один стакан на стол и, уже мягче, говорит:

— Тогда начинай по-тихому. Юрист, бумаги, тишина для всех нас. Не шокируй Арию, ей и так сейчас не сладко.

Я киваю, голос мой низкий, твердый:

— Я буду делать это правильно. И если придётся пролить кровь не ради боли, а ради защиты. Меня это не испугает. Но я попробую не идти по пути, который ломал меня самого.

Мы сидим ещё. Говорим о документах, о том, с чего начать, куда идти, какие контакты нужны. Тайлер как якорь: он не бросает, он структурирует мои эмоции в план. Это спасает. Я понимаю, что ненависть не должна править моими действиями; она топливо, а я должен превратить его в двигатель, а не в пожар, который сожжёт всё вокруг.

Выхожу ночью на улицу, вдыхаю холодный воздух, и он как лед режет по лёгким. Внутри меня всё ещё горит, но теперь огонь не просто разрушает он загорелся смыслом. У меня есть имя, есть маленькая теплая жизнь, и есть долг.

Глава 23. Слишком близко

АРИЯ

Я всю ночь так и не смогла сомкнуть глаз. Каждый раз, как только веки опускались, перед глазами снова вставало его лицо — холодное, упрямое, с этим знакомым выражением превосходства, будто весь мир обязан подчиняться ему. Мэддокс. Чёрт бы его побрал. Ненавижу. Как же я его ненавижу.

Он ворвался в мою жизнь, как буря, снова, без спроса, без предупреждения, без права выбора. Просто пришёл и всё. Словно это его дом. Словно это он имеет право на каждый угол в моей жизни. На меня. На мою дочь.

Он осмелился взять её на руки, смотреть на неё, дышать рядом с ней, говорить, будто она его. Будто он имеет хоть малейшее право произносить эти слова.

Но самое ужасное то, что я не смогла отнять её. Не смогла вырвать из его рук, крикнуть, выгнать, ударить. Потому что когда он держал её… в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то… настоящее.

И каждый раз, как я вспоминаю этот взгляд, моё сердце предательски сжимается. Он выглядел так, будто держал всё своё спасение. Как будто боялся отпустить. И я ненавижу себя за то, что это тронуло меня.

Всё должно было быть по-другому. Как смеет появляться, рушить всё, что я выстраивала из осколков, ломать ту хрупкую стабильность, которую я наконец-то обрела с Теей. Он уже разрушил меня когда-то. И теперь снова пришёл за тем, что осталось.

А потом был ужин. Тот, что должен был быть красивым. Тёплым. Первым настоящим шагом к новой жизни. Я хотела этого. Хотела почувствовать, что могу снова быть женщиной, а не тенью. Что могу улыбаться, не оборачиваясь. Что могу сидеть напротив мужчины и не ждать, когда он внезапно исчезнет, оставив пустоту. Но всё пошло к чёрту.

Мы с Дэймоном ехали в ресторан в молчании. Он смотрел вперёд, стиснув руль, а я в окно, наблюдая, как вечерние огни разбиваются о стекло. В машине стоял запах его парфюма, и он вдруг стал удушающим. Я знала, что он думает. Я знала, что он не может перестать прокручивать в голове то, что услышал.

Девушка, с которой он хотел начать всё с нуля, оказалась той, кто носил под сердцем ребёнка его друга. Какая же ирония.