Разбитая осколками - Айрин Крюкова

и ресурсы, и связи. И если он действительно решит идти «по закону», я не смогу решить судьбу дочери лишь криком и силой. Потому я села и говорила спокойно, планируя шаги в тишине перед бурей.

— Раз уж теперь тебе известно о дочери, и ты решил вмешиваться в её жизнь, то мы должны всё обсудить, — сказала я, делая большой глоток кофе, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Он молча посмотрел на меня, будто пытался прочитать между строк мой настрой, но затем нахмурился, будто что-то вспомнил, и произнёс, будто тяжесть вечера давила на каждое слово:

— Меня мучает один хренов вопрос.

— И какое же? — переспросила я ровно, хотя внутри всё рвалось — почему он смеет задавать вопросы?

— Почему ты не рассказала, что беременна? — спросил он прямо. В его голосе был не только упрёк, но и недоумение, болезненное и неприятное.

Я сжала чашку так, что пальцы упёрлись в фарфор. Какое право он имеет задавать этот вопрос? Какое право у него сейчас вообще что-то требовать? Но ответила спокойно, хотя в губах горчил привкус старой боли:

— По-моему, причина ясна.

Он зарычал, и это было почти шёпотом:

— Я блядь знаю, что поступил с тобой хуёво, и я сожалею об этом до сих пор, — сказал он, и я услышала искренность или по крайней мере то, что он старается её выдать за искренность. — Но ребёнок — это не то, что можно просто скрывать и прятать!

Я вскинула глаза. Сожаление? От него? От Мэддокса Лэнгстона, человека, у которого вместо сердца — камень? Какая ирония.

Но его слова, вместо злости, вызвали боль. Глубокую, старую. Перед глазами вспыхнуло то самое воспоминание, которое я пыталась забыть: я стою в коридоре университета, в надежде рассказать ему о беременности, а он с Талией.

— Это моё решение, — произнесла я твёрдо, — я решила, что будет лучше, если тебя не будет в нашей жизни.

Его лицо исказилось, от раздражения или от того, что я коснулась чего-то важного:

— С ума сойти! — выругался он, не сдерживая эмоций.

Я не выдержала и резко отрезала:

— Ты сюда ругаться пришёл? — спросила я холодно.

Он вздохнул глубоко и, будто выстраивая мысли по порядку, проговорил медленно:

— Я просто хочу разобраться. Ты думала, что я пошлю тебя на аборт?

Я презрительно фыркнула:

— От тебя всего можно ожидать, — бросила я, потому что это было честно и горько.

Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, и он ответил уже тихо, да так, что каждое слово тронуло что-то глубоко:

— Я бы никогда так не поступил. Если бы ты раньше рассказала…

— И чтобы что изменилось? — перебила я, раздражённо бровью поднимая чашку к губам и выдыхая паром.

Он посмотрел на меня прямо своим ледяным взглядом, и в нём мелькал смысл, который мне было трудно понять:

— Всё, — сказал он одним словом, и я увидела в нём оттенок не просто сожаления, а… чего-то другого. Желания исправить без возможности изменить прошлое.

— Уже поздно, — ответила я сухо и сделала ещё один глоток кофе. Слова его висели в воздухе, но у меня не было сил поддаваться на эти внезапные проявления. Между нами ненадолго повисла тишина. Ьяжёлая, как воздух перед дождём.

— Ты хотел обсудить всё насчёт Теи. Давай не тянуть. Начнём.

Он кивнул, и мы перешли к практическому. К тому, зачем в конце концов пришёл он и зачем сели мы за один стол, в одной кухне, под одним светом.

— Я не хочу, чтобы ты каждый день появлялся в моей квартире, — сказала я и сразу видела, как в его глазах вспыхнула раздражённая искра. — Только два дня в неделю.

Он оторвался от взгляда, будто слово «два» стукнуло по его гордости:

— Что, блять? — выпалил он, недовольство рвалось наружу.

Я не поддавалась:

— То, что ты услышал, — ответила я спокойно, будто это был вердикт суда, а не разговор двух людей, когда-то пересекавших свои жизни в хаосе.

Он снова сунул руку в волосы, пытаясь подобрать аргумент, и произнёс уже с заметным нажимом:

— Каждый день.

Мои глаза сверкнули от раздражения:

— Нет! Я не хочу.

Он резко встал, будто сила в его теле требовала движения:

— Ария, если ты не забыла, я тоже родитель, и я не хочу пропустить ни одной минуты взросления Теи.

Я почувствовала, как внутри что-то защемило: да, он отец по крови, и это неоспоримо. Но какая цена этого «не хочу упустить»? Его внезапные появления, его холодная власть и непредсказуемость — это не детство, которое я хочу дать своей дочери.

Я подумала, и, немного уступив в тактике, но не в сущности, произнесла:

— Ладно, только четыре дня в неделю, — сказала я коротко. — Каждый день видеть тебя я не хочу.

Он смотрел на меня не мигая. Тяжело, хищно. Будто мои слова его задели. И да, задели. Я видела это. Его не устраивало ни одно моё условие, но меня это мало волновало.

Я села ровнее, скрестив руки на груди, давая понять, что разговор окончен.

Он тихо выдохнул, поднялся со стула и прошёлся по кухне, словно пытаясь взять себя в руки.

А потом сказал спокойно, но так, что у меня будто холодом пронзило всё тело:

— Тея перейдёт на мою фамилию.

Я резко встала, так, что стул со скрипом отъехал назад.

— Что⁈ — выдохнула я, не веря своим ушам.

Он повернулся ко мне, не моргнув. Его взгляд был твёрдым, ледяным, без сомнений.

— Ты всё правильно услышала, — произнёс он спокойно. — Она — Лэнгстон.

А я стояла посреди кухни, сжимая чашку в руке, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, страха и боли.

Глава 25. Из пепла злости

МЭДДОКС

Я дал Арие две недели. Две грёбаные недели, чтобы свыкнуться с мыслью, что Тея будет носить мою фамилию. Лэнгстон.

Она, конечно, взбесилась. Её глаза метали искры, будто она готова была швырнуть в меня всё, что попадётся под руку. Но я был спокоен. Холоден. Это не просьба. Это факт.

По закону и по крови Тея моя дочь. И ей принадлежит моё имя, нравится Арии или нет.

Смешно, но я до сих пор не привык к слову отец. Каждый раз, когда держу