Арахнид - И. В. Офелия

тут же и остановилась. Вместо этого жилы почернели от самого надреза, а кожа вокруг медленно, точно гнилая, стала превращаться в пепельно-серую корку, ползущую по еще живому телу. Сир рухнул на пол, тело его одеревенело, будто было вытесано из колоды, а пена, выступившая на губах, выглядела фиолетовой, разбавленной кровью вайпера.

Она сделала это.

Она довела свой яд до совершенства.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом Сира. Слуги осторожно расступились, осматривая наглядный урок, преподанный на теле некогда живого человека. Эта тишина была леденящей, оглушительный звон страха наполнял зал, словно тяжелый, удушливый смрад. Это было восхитительно – особенно от осознания, что ее лезвие могло бы вонзиться в мою шею.

Матерь дома рассекла толпу, ее острые ногти безжалостно расталкивали гостей на пути. Ничто не могло удержать ее от пепельных останков ее возлюбленного. Она рухнула на колени, и легкое облачко праха, поднявшееся от тела, заставило окружающих отступить.

Ее ладони затрепетали в воздухе, так и не коснувшись его груди.

Казалось бы, сейчас должна начаться кровавая резня. Так бы и случилось, сохрани Матерь еще способность что-либо чувствовать после такого удара. Но в ней оставалось лишь оцепенение, отказ принять картину, развернувшуюся перед глазами. Вайперы не знали смерти. Не от чего-то столь ничтожного, как лезвие или яд. Их мог остановить только перелом хребта – и то требовалась мощь, далекая от человеческой. Даже я почувствовал в воздухе это смятение, невероятность того, чему мы только что стали свидетелями.

Прямо здесь и сейчас появился новый хищник. Весы природы дрогнули. Началась эволюция.

– Вон! – завыла она, и ее тонкий палец указал на Алину. – Вон!

За этим последовали ужасные, раздирающие душу рыдания, прежде чем хозяйка обрушилась на тело своего возлюбленного.

Джорджиана опустила лицо к бездыханному телу. Запах ее слез резким уколом пронзил мое обоняние. Вот что было удивительно в наших обостренных чувствах – они позволяли считывать мысли. «Язык тела не лжет», – часто повторяла Алина. Она не ошибалась.

Слезы Матери были полны скорби, но подавляющая, едкая нота адреналина в них едва не пробудила мои собственные инстинкты. Ее дрожь исходила не от горя, не от рыданий – ее тело сражалось с непреодолимым пониманием, что в этой комнате находится нечто, способное убить нас, не пошевелив и пальцем.

Алина замерла посреди этого хаоса, недвижимая, а после оторвала взгляд от бесформенной груды, что была когда-то мужчиной. И посмотрела прямо на меня.

Ее девочки не разбежались, не впали в панику при столь чудовищном зрелище.

В ее глазах мне хотелось увидеть ярость. Я надеялся, что она закричит на меня, станет осыпать бранью, как делала это прежде. Учитывая произошедшее, я бы принял даже ее самодовольную усмешку – самый минимум.

Но нет. Она лишь молча покачала головой и вышла из особняка, а ее девочки четким строем, без единого сказанного слова, последовали за ней.

В груди у меня что-то горело, и это был не алкоголь. Возможно, ревность к их фанатичной преданности. Но коренилась ли она в силе? Или страхе? Или и в том, и в другом? Порой мне казалось, что ее притягательность – в красоте и неуловимости. Но откровение, которое должно было посетить меня раньше, заключалось в другом. В ее ужасности. Первозданном, но обузданном кошмаре. В том огне, которого я жаждал – в котором нуждался. Обладать тем, что повергает богов на колени – или, вернее, обращает их в прах, – это и есть высший уровень заигрывания со смертью.

Я скользнул взглядом к Люке. Он застыл, бледный, с легкой, но предательской дрожью в пальцах – некогда незыблемый мужчина, сломленный картиной того, что могло случиться с ним все те годы назад.

Глава 24

Ликвидатор

О произошедшем прошлой ночью говорить было нечего. Но вся тяжесть того зрелища осела в костях с утра. Мир стал другим – сдвинулся. Воздух сгустился. Сердцебиение отдавалось назойливым, неудобным гулом. Я слишком ясно чувствовал, как кровь толчками бежит по венам запястий, как пульсирует в виске, как отзывается даже в нервном подрагивании моего уцелевшего глаза.

Рука дрогнула, пока я вводил иглу сквозь кожу пациента. Затем я затянул узлы, зашивая рваные края раны на предплечье.

– Можете идти. Держите в чистоте, пока не покроется струпом. Швы отойдут сами, – выдавил я, поднимаясь, и взгляд сам потянулся к Эдит.

Она была занята другим пациентом – неподвижной, болезненной на вид женщиной в больничной сорочке. Синий платок оттягивал волосы от ее влажного, бледного лица.

Эдит что-то сосредоточенно поправляла, ее тело слегка сгорбилось, как будто она пыталась это скрыть. Я подошел и заглянул ей через плечо.

– Что ты делаешь?

– Запасы яда на исходе. Я собиралась использовать свой собственный. – Она развернулась, показывая мне стеклянный сосуд, горлышко которого было обтянуто марлей. – Или, может, пожертвуешь немного своего?

– От меня будет мало толку.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня низкая ядовитость.

– И как же ты кормишься в таком случае? Разве это не вредит твоим Гостям?

– Через позвоночник. Концентрации как раз хватает, чтобы вызвать локальный паралич. Да и спинномозговая жидкость, признаться, не лишена определенного шарма.

Эдит, не отрываясь от пациента, посматривала на меня краем глаза. Ее нос слегка сморщился – явный знак того, что мой ответ ее не убедил.

– Спокойно, миссис Фостер. Всего один маленький укол, – мягко сказала она, вводя иглу шприца с янтарной жидкостью в руку женщины.

Пациентка тут же обмякла, будто с нее стянули тяжелое одеяло боли. Ее тело утонуло в стерильной белизне простыней. Ей вряд ли было больше сорока, тонкая сетка морщин у глаз лишь придавала лицу выразительность. Но стоило боли отступить – и черты смягчились, сбросив добрый десяток лет.

– Не стоит полагаться на яд, – продолжил я.

– Еще чуть-чуть не повредит, – сказала Эдит и положила шприц в раковину.

– Ничего хорошего из таких слов не выходит.

Я прислонился к стойке.

– Она в низкой группе риска, – пробормотала Эдит, пока мыла руки. – Несправедливо позволять кому-то страдать от хронического недуга. Это меньшее, что я могу сделать.

– Я бы не раздавал яд так щедро, – сказал я. – Растяни, чтобы помочь большему числу людей.

Она лишь пожала плечами, отказываясь меня слышать. Я оттолкнулся от стойки и направился к двери.

– Ты куда? – нахмурилась Эдит. – У нас еще полно работы.

– Хочу выйти подышать. Не желаешь ли удостоить меня своим обществом, коим все так жаждут завладеть? – поддел я.

Она колебалась – отказ читался в глазах, но в итоге, вопреки здравому смыслу, она все же решила