Смеющаяся Река - Людмила Семенова

вскоре любимое дело увлекло ее и даже пробудило азарт. На пару со Снежаной они лепили пироги, Сату с дочерью ловко ставили их в печь, домовиха дышала на огонь и вскоре доставала выпечку — оформившуюся, пышную, золотисто-румяную. Дивный запах разлился по кухне, и девушка невольно сглотнула слюну. Но внутри еще кололо и ныло предчувствие чего-то неправильного и зловещего, вбираемого вместе с этими картинами, ароматами и вкусами. Слишком ярко, слишком выверено, слишком сладко…

Затем Сату накрыла противни чистыми полотенцами и сказала Лохлин:

— Пусть угощение дожидается гостей, а вот эти пироги мы с тобой отнесем лешачихе — у нее тоже руки не из того места растут, только с охотничьим ножом и управляются! Теперь сама поест и волколака своего угостит, а то совсем исхудал.

— Непочтительно ты о хозяевах леса отзываешься, Сату! — улыбнулась Снежана.

— И буду отзываться, пока мы с Линдой вместе в баню ходим и позволяем мужьям кое-какие шалости, — хитро прищурилась домовиха, посыпая сладкие булочки пудрой. Затем она взяла один поднос, а другой протянула молодой ведьме.

«Шалости! Да в вашем возрасте о душе бы стоило думать, если бы она у вас была!» — мысленно съязвила Лохлин.

Однако лешачиха оказалась вовсе не старой и далеко не безобразной — впрочем, даже не это обескуражило девушку. Вход в лесную избу украшали какие-то дикие амулеты в виде человеческих черепов. Когда Сату постучала в дверь, та распахнулась сама и поначалу Лохлин показалось, что внутри никого нет. Зато бросились в глаза гирлянды из сухих грибов и ягод, корневищ причудливой формы и фигурок, вылепленных из янтаря.

Затем в полутьме сгустился ядовито-кислотный дымок, запахло болотом и Лохлин увидела абсолютно голую зеленоволосую женщину в плетеном кресле-качалке. И услышала глухой надтреснутый голос хозяйки леса, похожий на вороний клич.

— Чем обязана, Сату?

— Да ладно тебе, Линда, будто не помнишь, какой сегодня день! — улыбнулась домовиха, ставя поднос с пирогом на приземистый столик. — Принимай дары от Велхо и покажись вечером перед людьми. Хватит уже мхом покрываться!

— Дары! Будто он сам готовил! А людям-то я покажусь, только как им это понравится? — шутливо пригрозила Линда, поднимаясь с кресла и ступая в полосу дневного света. Ее тело завораживало дикой красотой и силой, несмотря на мертвенную бледность кожи с черно-зелеными прожилками. Длинные волосы переплетались с травинками, стеблями осоки и комьями мха, а кое-где виднелись украшения из костей и человеческих зубов. Такое же ожерелье висело у Линды на шее. Осмотревшись, она подошла к Лохлин вплотную и устремила в ее лицо ярко-изумрудные глаза.

— А это кто такая? — спросила Линда, обращаясь к Сату.

— Кельтская девчонка, которую вытащили из грота вместе с нашими ребятами. Велхо еще не решил, что с ней делать, так пусть хоть на кухне помогает!

— Колдунья? — этот вопрос был уже адресован самой Лохлин.

— Да, — пролепетала девушка, — но я рада помочь вам перед праздником! В нашей стране его тоже очень чтят. А этот пирог приготовила я, хотя без вашей подруги вряд ли справилась бы…

— Ну давай посмотрим, — сказала лешачиха с усмешкой и в то же время настороженно. — Только сначала попробуй сама, а то мало ли что ты туда подмешала!

— Что вы имеете в виду?

— А я разве неясно выразилась, девочка? И без обид: хозяйка леса ничего из человеческих рук не принимает на веру. Со мной даже Волхв считается, — надменно улыбнулась Линда.

— Не с тобой, а с твоим мужем, — вмешалась Сату.

— А ты молча завидуй, рыжая! — спокойно отозвалась Линда. С недоумением поглядев на обеих демониц, Лохлин отломила кусок пирога с краю и стала жевать. Линда удовлетворенно кивнула, следя за каждым ее движением и даже за ритмом дыхания. Затем повернулась к ней спиной, демонстрируя крепкие белые ягодицы, налила какое-то питье в кружку и протянула девушке. Та, дожевав пирог, отдышалась и запила — отвар был теплым, пах влажной землей и какими-то лесными травами.

Вдруг перед глазами пронеслась тесная неуютная комната, разбросанные игрушки, детский стул, приставленный к двери, — бесполезный барьер между своим мирком и владениями взрослых, где царили какие-то непонятные и страшные законы. За дверью слышался густой, тяжелый, неприятный гул из двух голосов, знакомых, но не родных, — женского, сорванного страхом и бессилием, и мужского, довольного и пресыщенного чужой болью, покорностью, безысходностью.

— Что вы мне дали? — прошептала Лохлин, опомнившись.

— Ничего особенного, — пожала плечами Линда. — Просто дом стоит на обочине Другого Леса, а через наши окна постоянно странствуют силы из разных миров. Заглядывают, отдыхают, набираются сил и летят дальше по своим делам. В их присутствии обнажается человеческая аура и подсознание, особенно во время еды.

— Поэтому окна и не застеклены? — сообразила девушка.

— Да, таков наш обычай. Хочешь еще что-нибудь узнать?

— Нет, благодарю вас, — помотала головой Лохлин, и лешачиха безмятежно сложила руки на груди.

— Ну, раз так — увидимся вечером. Юха вернется из лесу и съест ваши пироги — его волчий аппетит не то что мой, птичий!

Сату невозмутимо кивнула и пошла к порогу, сделав знак Лохлин. Та чуть помялась и последовала за домовихой, затем решилась спросить:

— Эта ваша хозяйка леса всегда такая?

— Нелюбезная? — усмехнулась Сату. — Да, ее лучше не злить. Но кто еще смог бы в Другом Лесу нас представлять? К тому же леший ее держит в руках, когда надо. Ты в их дела лучше не лезь, благо у нас на кухне своих полно.

Поморщившись, Лохлин вновь поплелась в избу Яна, где предстояло вычистить кухню до блеска после стряпни. Однако застав там Снежану, ведьма кое-что придумала и воодушевилась. Ей захотелось проверить на той свои ментальные способности — заглянуть в ее детскую память, расшевелить чувство потери и, быть может, снять с нее чары. Девушка не могла поверить, что Снежана приняла свою судьбу сознательно, без всякого насилия над ее разумом и эмоциями — а в нем, по рассказам охотников, Лахтины были весьма сильны. Но и себя Лохлин не считала слабой.

Она выбрала удачный момент, когда женщины закончили уборку и расселись у стола. Снежана и Тарья решили вознаградить себя кофе с булочками, а Лохлин отказалась, чтобы не расслабляться, — слова лешачихи о еде казались толковым предупреждением. Зато супруга Яна с удовольствием жевала сдобное тесто и смотрела на