Покой нам только снится - Анастасия Рафаенко

Им­пе­ра­тор мол­чит, ми­ну­ту, две. Ла­до­ни, сло­жен­ные на ко­ле­нях, непо­движ­ны, толь­ко ука­за­тель­ный па­лец пра­вой ру­ки слег­ка по­дра­ги­ва­ет, вы­сту­ки­вая по тка­ни ха­ла­та без­звуч­ный ритм раз­ду­мий.

– Пред­ки это­го яв­но не одоб­рят, – Им­пе­ра­тор про­из­но­сит на­ко­нец.

– Пред­ки, – от­ве­чаю, и в го­ло­се – ни кап­ли дер­зо­сти, толь­ко без­упреч­ная, ле­де­ня­щая ло­ги­ка, – не пла­ти­ли на­ло­ги, пред­ки не кор­ми­ли ар­мию и пред­ки, при всем ува­же­нии, не име­ли де­ла с бу­маж­ны­ми день­га­ми, бир­жа­ми и слож­ной ло­ги­сти­кой, ко­то­рой ны­неш­няя Им­пе­рия обя­за­на сво­им су­ще­ство­ва­ни­ем. Мир из­ме­нил­ся, Ва­ше Ве­ли­че­ство. Мир счи­та­ет.

Им­пе­ра­тор вста­ет и под­хо­дит к ок­ну, за ко­то­рым до­го­ра­ет за­кат – оран­же­вый, гу­стой, рас­плав­лен­ным зо­ло­том сте­ка­ю­щий по кры­шам двор­цо­вых па­ви­льо­нов. Сто­ит дол­го, гля­дя на сад, где по­след­ние лу­чи вы­све­чи­ва­ют пер­си­ко­вые де­ре­вья, и те­ни вет­вей ло­жат­ся на до­рож­ки узо­ра­ми, ко­то­рые мож­но чи­тать как иеро­гли­фы – или как пред­зна­ме­но­ва­ния.

– Гос­по­жа Чжао, – го­лос Им­пе­ра­то­ра об­ра­щен не к де­вят­на­дца­ти­лет­ней де­вуш­ке, сто­я­щей по­сре­ди ком­на­ты, а к ко­му-то, ко­го по­ка нет, но кто неиз­беж­но бу­дет, – ты по­лу­чишь свой указ, но не по­то­му, что за­слу­жи­ла, а по­то­му, что Им­пе­рия боль­ше не мо­жет поз­во­лить се­бе рос­кошь тра­тить та­лан­ты впу­стую. До­ста­точ­но бы­ло од­но­го ра­за.

Вы­ды­хаю. Без­звуч­но, неза­мет­но, так, что­бы ни один му­скул на ли­це не дрог­нул, ибо тор­же­ство – это эмо­ция, а эмо­ции… впро­чем, нет, не се­го­дня. Се­год­ня – мож­но.

***

Ча­сом поз­же, ко­гда ма­туш­ка, узнав о со­дер­жа­нии ука­за, впер­вые в жиз­ни от­ло­жи­ла гросс­бух, что­бы об­нять дочь; ко­гда отец, чья «бо­лезнь» окон­ча­тель­но и бес­по­во­рот­но ис­па­ри­лась, кряк­нул и по­до­зри­тель­но от­вер­нул­ся к ок­ну, про­ти­рая гла­за ру­ка­вом «от сто­лич­ной пы­ли»; ко­гда Чэ­нь про­из­нес един­ствен­ное сло­во «пре­це­дент» с ин­то­на­ци­ей, ко­то­рая у лю­бо­го дру­го­го че­ло­ве­ка озна­ча­ла бы ры­да­ния от ра­до­сти, – ча­сом поз­же Им­пе­ра­тор вы­зы­ва­ет к се­бе еще од­но­го че­ло­ве­ка.

Ли Юань вхо­дит в Ма­лый При­ем­ный Зал без по­кло­на – при­ви­ле­гия кро­ви, ко­то­рую гла­ва Тай­ной Ст­ра­жи обыч­но не ис­поль­зу­ет, пред­по­чи­тая дер­жать­ся в те­ни, но се­го­дня Им­пе­ра­тор смот­рит на пле­мян­ни­ка не как на гла­ву ве­дом­ства, а как на на­след­ни­ка – по­след­не­го, един­ствен­но­го, на­сто­я­ще­го.

– Ли Юань, – го­лос Им­пе­ра­то­ра зву­чит ина­че, чем час на­зад: мяг­че, глу­ше, с той хри­пот­цой, ко­то­рая по­яв­ля­ет­ся у ста­ри­ков, ко­гда речь идет не о го­су­дар­ствен­ных де­лах, а о се­мей­ных. – Ты зна­ешь, за­чем я те­бя по­звал.

– До­га­ды­ва­юсь, – от­ве­ча­ет Ли Юань, и в трех сло­гах – ни удив­ле­ния, ни вол­не­ния, толь­ко та же бес­страст­ная точ­ность, с ко­то­рой этот че­ло­век де­ла­ет все: уби­ва­ет, лю­бит, пра­вит.

– Зав­тра Со­вет объ­явит о но­вом Наслед­ном Прин­це, – Им­пе­ра­тор под­ни­ма­ет го­ло­ву, и в стар­че­ских гла­зах, без­дон­ных, тем­ных – нечто, от­да­лен­но на­по­ми­на­ю­щее на­деж­ду. – Кровь дра­ко­на в тво­их жи­лах. Ум – в го­ло­ве. Меч – в ру­ке. Но глав­ное – ты един­ствен­ный из мо­ей се­мьи, кто по­ни­ма­ет: трон – это не стул, а бре­мя.

Ли Юань мол­чит мгно­ве­ние. За­тем – ко­рот­ко, су­хо, как скреп­ля­ют до­го­вор – ки­ва­ет.

– С од­ним усло­ви­ем, Ва­ше Ве­ли­че­ство.

– Ка­ким?

– Поз­воль­те мне вы­брать су­пру­гу.

Им­пе­ра­тор смот­рит на пле­мян­ни­ка дол­гим, все­по­ни­ма­ю­щим взгля­дом, в ко­то­ром – и го­речь за сы­на, не су­мев­ше­го уви­деть то, что ви­дит этот, и об­лег­че­ние, и тень усмеш­ки.

– Тор­гаш­ку? – про­из­но­сит Им­пе­ра­тор, и впер­вые за весь день в его го­ло­се зву­чит нечто, по­хо­жее на юмор.

– Луч­ше­го фи­нан­си­ста Им­пе­рии, – по­прав­ля­ет Ли Юань.

Эпилог

Год спу­стя.

Ка­би­нет Наслед­но­го Прин­ца в Во­сточ­ном Двор­це вы­гля­дит так, как ни­ко­гда преж­де не вы­гля­дел ни один ка­би­нет ни од­но­го на­след­ни­ка за всю трех­сот­лет­нюю ис­то­рию ди­на­стии: за­ва­лен­ный до­ку­мен­та­ми, про­пах­ший ту­шью, го­ря­чим ча­ем и тем де­ло­ви­тым, ра­бо­чим за­па­хом, ко­то­рый воз­ни­ка­ет в по­ме­ще­нии, где лю­ди не де­кла­ми­ру­ют сти­хи о луне, а ре­ша­ют про­бле­мы – ме­то­дич­но, еже­днев­но, с де­вя­ти утра до по­лу­но­чи, с пе­ре­ры­вом на обед, ко­то­рый ча­ще все­го за­бы­ва­ет­ся.

На сто­ле из кор­ня вя­за – при­ве­зен­ном из па­ви­льо­на «Слу­ша­ю­щая Сос­на» в пер­вый же день, по­то­му что двор­цо­вая ме­бель из чер­но­го де­ре­ва слиш­ком бле­стит и от­вле­ка­ет от цифр, гро­моз­дят­ся стоп­ки от­че­тов: бюд­же­ты ше­сти ре­фор­ми­ро­ван­ных про­вин­ций, свод­ки по но­вой та­мо­жен­ной си­сте­ме, про­ект ука­за о стан­дар­ти­за­ции бу­маж­ных де­нег, план ре­кон­струк­ции се­вер­ных гар­ни­зо­нов. Три мас­ля­ные лам­пы го­рят ров­ным, теп­лым све­том, пре­вра­щая ка­би­нет в ост­ров со­сре­до­то­чен­но­сти по­сре­ди двор­цо­во­го оке­а­на, за сте­на­ми ко­то­ро­го – ночь, ти­ши­на и по­след­ние лет­ние звез­ды.

Ли Юань си­дит по пра­вую ру­ку, в ру­ка­ве – не кин­жал, а кисть из вол­чье­го во­ло­са; на ко­ле­нях – не сек­рет­ное до­не­се­ние, а про­ект во­ен­ной ре­фор­мы, ис­пещ­рен­ный по­мет­ка­ми двух раз­ных по­чер­ков: муж­ско­го, уве­рен­но­го, эко­ном­но­го – и жен­ско­го, остро­го, быст­ро­го, от ко­то­ро­го бу­ма­га ино­гда рвет­ся под на­тис­ком ки­сти.

– Па­ра­граф сем­на­дцать, – про­из­но­сит Ли Юань, не под­ни­мая го­ло­вы, – снаб­же­ние се­вер­ных гар­ни­зо­нов че­рез част­ные под­ря­ды. Ма­туш­ка на­ста­и­ва­ет на на­цен­ке в две­на­дцать про­цен­тов.

– Де­сять, – па­ри­рую, не от­ры­ва­ясь от соб­ствен­но­го свит­ка. – Две­на­дцать – это гра­беж, да­же ес­ли гра­би­тель – гла­ва круп­ней­ше­го тор­го­во­го до­ма и по сов­ме­сти­тель­ству те­ща Наслед­но­го Прин­ца.

– Ма­туш­ка ска­за­ла, что де­сять – это «оскорб­ле­ние ком­мер­че­ских прин­ци­пов, на ко­то­рых зи­ждет­ся про­цве­та­ние Ве­ли­кой Янь».

– Ма­туш­ка ска­за­ла так, по­то­му что она все­гда на­чи­на­ет с две­на­дца­ти, рас­счи­ты­вая стор­го­вать­ся до один­на­дца­ти. Став­лю де­сять, пусть вы­тор­гу­ет еще пол­про­цен­та и счи­та­ет се­бя по­бе­ди­тель­ни­цей. Все до­воль­ны, каз­на эко­но­мит че­тыр­на­дцать ты­сяч ля­нов в квар­тал, ма­туш­ка по­лу­ча­ет мо­раль­ное удо­вле­тво­ре­ние.

Ли Юань под­ни­ма­ет го­ло­ву. В тем­ных гла­зах – уста­лость, ам­мор­ти­зи­ро­ван­ная при­выч­кой к во­сем­на­дца­ти­ча­со­вым ра­бо­чим дням, и то са­мое теп­ло, ко­то­рое год на­зад пря­та­лось за мас­кой невоз­му­ти­мо­сти, а те­перь го­рит от­кры­то, не та­ясь, как фо­нарь в окне до­ма, ку­да воз­вра­ща­ют­ся не по обя­зан­но­сти, а по вы­бо­ру.

– Ты толь­ко что обыг­ра­ла соб­ствен­ную мать в три хо­да.

– Ма­туш­ка обу­чи­ла ме­ня все­му, вклю­чая так­ти­ку пе­ре­го­во­ров с со­бой. Это на­зы­ва­ет­ся «ин­ве­сти­ция в бу­ду­щее». Я уве­ре­на, что она гор­да.

Ли Юань усме­ха­ет­ся, от­кла­ды­ва­ет сви­ток и про­тя­ги­ва­ет ру­ку че­рез стол, на­кры­вая ла­донь, ко­то­рая вы­во­дит на по­лях бюд­жет­но­го от­че­та мел­кие по­мет­ки. При­кос­но­ве­ние – при­выч­ное, теп­лое, ли­шен­ное це­ре­мо­ни­аль­но­сти и пол­ное то­го про­сто­го, негром­ко­го сча­стья, ко­то­рое не впи­сы­ва­ет­ся ни в один при­двор­ный про­то­кол.

– Ты не спа­ла двое су­ток, – го­во­рит Ли Юань, и в го­ло­се – не упрек, а кон­ста­та­ция, та са­мая, ко­то­рой гла­ва Тай­ной Ст­ра­жи фик­си­ру­ет фак­ты: хо­лод­но, точ­но, без лиш­них эмо­ций, и при этом – с за­бо­той, ко­то­рая слы­шит­ся не в сло­вах, а в па­у­зах меж­ду ни­ми.

– Ре­фор­ма та­мо­жен­ной си­сте­мы не тер­пит от­ла­га­тельств. Кон­тра­бан­да на юж­ных марш­ру­тах вы­рос­ла на де­вять про­цен­тов по­сле...

–