Покой нам только снится - Анастасия Рафаенко

Сви­ток за свит­ком. Циф­ра за циф­рой. Три­на­дцать ми­нут – имен­но столь­ко вре­ме­ни за­ни­ма­ет уни­что­же­ние ре­пу­та­ции, ко­то­рую вы­стра­и­ва­ли по­ко­ле­ния, ес­ли уни­что­же­ние ве­дет­ся не то­по­ром, а счет­ной па­лоч­кой. Под­дел­ка на­ло­го­вых де­кла­ра­ций. За­вы­ше­ние рас­хо­дов на «бла­го­тво­ри­тель­ность». Фик­тив­ные за­куп­ки ме­ди­ка­мен­тов для ар­мии – по­рош­ки, ока­зав­ши­е­ся при про­вер­ке обыч­ной ри­со­вой му­кой. Взят­ки чи­нов­ни­кам Ми­ни­стер­ства Фи­нан­сов – по­имен­ный спи­сок, сум­мы, да­ты. Про­да­жа во­ен­ных сек­ре­тов хан­ству То­ба – хро­но­ло­гия, рас­цен­ки, марш­ру­ты го­лу­би­ной по­чты.

Пред­став­ляю каж­дый до­ку­мент с оди­на­ко­вой ин­то­на­ци­ей – ров­ной, де­ло­ви­той, на­чи­сто ли­шен­ной эмо­ций. Не об­ви­няю – кон­ста­ти­рую. Не гне­ва­юсь – до­кла­ды­ваю. Не мщу – за­кры­ваю ба­ланс. По­то­му что месть – это эмо­ция, а эмо­ции де­ла­ют биз­нес убы­точ­ным, и по­то­му что под­лин­ная, аб­со­лют­ная, несо­кру­ши­мая си­ла – не в кри­ке, а в ти­шине, с ко­то­рой циф­ры ло­жат­ся на ка­мен­ный пол За­ла Ма­ло­го Тро­на, как ло­жат­ся кам­ни в ос­но­ва­ние сте­ны – один за дру­гим, ряд за ря­дом, по­ка сте­на не ста­но­вит­ся вы­ше то­го, что за ней.

– Об­щая сум­ма хи­ще­ний кла­на Су за семь лет, – про­из­но­шу, раз­во­ра­чи­вая по­след­ний, две­на­дца­тый сви­ток, – со­став­ля­ет два мил­ли­о­на во­семь­сот трид­цать че­ты­ре ты­ся­чи ля­нов се­реб­ра. Для срав­не­ния: го­до­вой бюд­жет Ми­ни­стер­ства Обо­ро­ны – два мил­ли­о­на. Со­дер­жа­ние всех се­вер­ных гар­ни­зо­нов за три го­да – один мил­ли­он во­семь­сот ты­сяч. При­да­ное, ко­то­рое моя се­мья го­то­ва бы­ла дать за ме­ня в слу­чае им­пе­ра­тор­ско­го бра­ка, – зна­чи­тель­но мень­ше. Но, как из­вест­но, «тор­га­шам» неве­до­мы мас­шта­бы под­лин­но­го ве­ли­ко­ду­шия.

По­след­няя фра­за – един­ствен­ная за все вы­ступ­ле­ние, в ко­то­рой поз­во­ляю се­бе тень иро­нии. Тон­кую, про­зрач­ную, ед­ва раз­ли­чи­мую – но до­ста­точ­ную, что­бы несколь­ко ми­ни­стров в пер­вом ря­ду непро­из­воль­но вжа­ли го­ло­вы в пле­чи, вспом­нив, как го­да­ми по­вто­ря­ли сло­во «тор­гаш­ка» при­ме­ни­тель­но к до­му Чжао.

– За­клю­че­ние, – скла­ды­ваю ру­ки и скло­няю го­ло­ву пе­ред воз­вы­ше­ни­ем, от­ме­ряя угол по­кло­на с без­упреч­ной, из­де­ва­тель­ской точ­но­стью. – Моя ни­чтож­ная се­мья сме­ет на­де­ять­ся, что пред­став­лен­ные дан­ные по­слу­жат спра­вед­ли­во­сти и бла­гу Им­пе­рии. Бла­го­да­рю Со­вет за ока­зан­ную честь.

Ти­ши­на, дол­гая, плот­ная, за­то­пив­шая зал от по­ла до рас­пис­но­го по­тол­ка с зо­ло­ты­ми дра­ко­на­ми.

Ва­нь­эр под­ни­ма­ет го­ло­ву. Дви­же­ние мед­лен­ное – как под­ни­ма­ет­ся из глу­би­ны мор­ская тварь, чье те­ло, при­вык­шее к дав­ле­нию тол­щи во­ды, вне­зап­но ли­ши­лось опо­ры и всплы­ва­ет, те­ряя фор­му. Гла­за «бе­ло­го ло­то­са» – су­хие, вос­па­лен­ные, ли­шен­ные вся­ких слез, ибо за­па­сы при­твор­ных слез ис­чер­па­ны, а на­сто­я­щих у Ва­нь­эр не бы­ло ни­ко­гда – фик­си­ру­ют­ся на мо­ем ли­це, и в этих гла­зах, преж­де пол­ных крот­кой пе­ча­ли и тро­га­тель­ной без­за­щит­но­сти, го­рит нечто, до­се­ле не предъ­яв­ляв­ше­е­ся пуб­ли­ке: нена­висть. Чи­стая, кон­цен­три­ро­ван­ная, об­на­жен­ная нена­висть, от ко­то­рой воз­дух меж­ду на­ми виб­ри­ру­ет, как воз­дух над рас­ка­лен­ной жа­ров­ней.

Ва­нь­эр вста­ет. Се­реб­ря­ные це­пи на­тя­ги­ва­ют­ся, зве­нят, но не ме­ша­ют: Су Ва­нь­эр вста­ет не для то­го, что­бы бе­жать, а для то­го, что­бы – впер­вые за всю жизнь – ска­зать прав­ду.

– Ты, – го­лос Ва­нь­эр зву­чит не так, как при­вык слы­шать двор: не мяг­ко, не крот­ко, не про­ник­но­вен­но. Низ­ко, хрип­ло, с тем утроб­ным ры­ча­ни­ем за­гнан­но­го зве­ря, ко­то­рое идет не из гор­ла, а из са­мо­го нут­ра, из то­го ме­ста, где вме­сто ду­ши – чер­ная, спек­ша­я­ся кор­ка алч­но­сти и зло­бы. – Ты. Тор­гаш­ка. Сче­то­вод­ка. Дочь на­ем­ни­ка и ро­стов­щи­цы.

Ст­раж­ни­ки по бо­кам Ва­нь­эр дер­га­ют­ся, но Им­пе­ра­тор под­ни­ма­ет ру­ку – ед­ва за­мет­ный жест, озна­ча­ю­щий: пусть го­во­рит.

– Ду­ма­ешь, ты по­бе­ди­ла? – Ва­нь­эр де­ла­ет шаг впе­ред, и се­реб­ря­ные зве­нья скре­же­щут по кам­ню, вы­се­кая тон­кую, визг­ли­вую но­ту, от ко­то­рой сво­дит зу­бы. – Ду­ма­ешь, твои циф­ры, твои сче­ты, твои жал­кие стол­би­ки иеро­гли­фов что-то зна­чат? Ты ни­ко­гда не пой­мешь, что зна­чит быть рож­ден­ной без се­реб­ря­ной лож­ки! Без ма­те­ри, ко­то­рая ску­па­ет про­вин­ции оптом! Без от­ца, чье имя пу­га­ет вар­ва­ров! Ты си­де­ла в шел­ках и счи­та­ла чу­жое зо­ло­то, по­ка я – я! – вы­гры­за­ла каж­дый гло­ток из кам­ня! Каж­дый шаг к тро­ну – по те­лам, по сле­зам, по чу­жим спи­нам, по­то­му что дру­го­го пу­ти не бы­ло!

Го­лос Ва­нь­эр креп­нет, на­би­ра­ет си­лу, и под обо­лоч­кой аре­стант­ско­го пла­тья, под некра­ше­ным по­лот­ном и пень­ко­вым шнур­ком про­сту­па­ет на­ко­нец под­лин­ная Су Ва­нь­эр – не «крот­кая лань», не «хруп­кий ло­тос», а жест­кая, цеп­кая, без­жа­лост­ная хищ­ни­ца, чьи зу­бы за­то­че­ны го­ло­дом и чьи ког­ти за­ка­ле­ны от­ча­я­ни­ем.

– Ты не зна­ешь, ка­ко­во это – рас­ти в до­ме, где сте­ны по­кры­ты пле­се­нью, а рис в мис­ке раз­бав­лен во­дой! – крик, уже не кон­тро­ли­ру­е­мый, ле­тит по за­лу, от­ра­жа­ясь от ко­лонн, от по­тол­ка, от без­молв­ных лиц чи­нов­ни­ков, вжав­ших­ся в неф­ри­то­вые ска­мьи. – Не зна­ешь, ка­ко­во это – быть кра­си­вой и го­лод­ной! Един­ствен­ное, что бы­ло у ме­ня – ли­цо и сле­зы. Ли­цо, что­бы при­влечь, сле­зы, что­бы удер­жать и я ис­поль­зо­ва­ла их. Да! Ис­поль­зо­ва­ла! По­то­му что мир, в ко­то­ром ты, Чжао Юнь­си, ро­ди­лась с зо­ло­ты­ми па­лоч­ка­ми во рту – этот мир не дал мне ни­че­го дру­го­го!

Не дви­га­юсь. Не мор­гаю. Стою, сло­жив ру­ки пе­ред со­бой, и поз­во­ляю кри­ку Ва­нь­эр об­те­кать ме­ня, как по­ток об­те­ка­ет ка­мень, не сдви­гая и не по­вре­ждая. По­то­му что каж­дое сло­во, вы­ле­та­ю­щее из пе­ре­ко­шен­но­го рта «бе­ло­го ло­то­са» – не удар, а по­да­рок: пуб­лич­ное при­зна­ние ви­ны, доб­ро­воль­ное, неоспо­ри­мое, про­из­не­сен­ное пе­ред пол­ным со­ста­вом Со­ве­та и за­пи­сы­ва­е­мое сек­ре­та­ря­ми со сте­но­гра­фи­че­ской ско­ро­стью.

– Про­кли­наю те­бя! – Ва­нь­эр рвет­ся впе­ред, се­реб­ря­ные це­пи впи­ва­ют­ся в за­пя­стья, и на гру­бом по­лотне ру­ка­вов про­сту­па­ют тем­ные пят­на – кровь из со­дран­ной ко­жи. – Про­кли­наю твои сче­та, твои гросс­бу­хи, твое се­реб­ро! Про­кли­наю твою мать, ко­то­рая счи­та­ет лю­дей то­ва­ром! Тво­е­го от­ца, ко­то­рый пря­чет­ся за шра­ма­ми! Тво­е­го бра­та, ко­то­рый вме­сто серд­ца но­сит свод­ку за­ко­нов! Про­кли­наю...

– До­ста­точ­но, – го­лос Им­пе­ра­то­ра негро­мок, но рас­се­ка­ет крик Ва­нь­эр, как нож рас­се­ка­ет на­тя­ну­тую нить, мгно­вен­но, окон­ча­тель­но, без уси­лий.

Ст­раж­ни­ки под­хва­ты­ва­ют Ва­нь­эр под ру­ки. «Бе­лый ло­тос» об­мя­ка­ет, го­ло­ва па­да­ет на грудь, спу­тан­ные во­ло­сы за­кры­ва­ют ли­цо, и из-под тем­ной за­ве­сы до­но­сит­ся звук – уже не крик, не ры­да­ние, а ти­хий, без­на­деж­ный смех, ле­дя­ной и пу­стой, как свист вет­ра в за­бро­шен­ном ко­лод­це.

Им­пе­ра­тор смот­рит на Ва­нь­эр дол­гие три се­кун­ды, за­тем пе­ре­во­дит взгляд – мед­лен­но, тя­же­ло – на сы­на.

Ли Цзянь си­дит, не ше­ве­лясь. Паль­цы, преж­де сжи­мав­шие неф­ри­то­вую пе­чать, ле­жат на ко­ле­нях рас­кры­ты­ми ла­до­ня­ми вверх – жест, озна­ча­ю­щий не по­кор­ность, а пу­сто­ту: в ла­до­нях, дер­жав­ших сим­вол вла­сти, боль­ше ни­че­го нет.

– При­го­вор, – про­из­но­сит Им­пе­ра­тор, и сло­во это, ко­рот­кое и глад­кое, ка­тит­ся по за­лу, как ка­ме­шек по дну вы­сох­ше­го рус­ла.

Чэ­нь под­ни­ма­ет­ся из-за сто­ла три­бу­на­ла. На бра­те – все тот же стро­гий ха­лат цве­та мок­ро­го слан­ца, ли­цо – все