Покой нам только снится - Анастасия Рафаенко

спря­тан­ные в ши­ро­ких ру­ка­вах, но на мгно­ве­ние мельк­нув­шие, ко­гда Ва­нь­эр по­прав­ля­ла склад­ки ха­ла­та, с по­бе­лев­ши­ми от на­пря­же­ния ко­стяш­ка­ми и ко­рот­ко об­гры­зен­ны­ми ног­тя­ми, че­го не бы­ва­ет у жен­щи­ны, преж­де сле­див­шей за ма­ни­кю­ром с ма­ни­а­каль­ной тща­тель­но­стью. Ва­нь­эр бо­ит­ся. По-на­сто­я­ще­му, до ко­стей, до об­гры­зен­ных ног­тей, до той пер­во­быт­ной, жи­вот­ной дро­жи, ко­то­рую не скро­ет ни­ка­кой га­зо­вый ха­лат.

Тя­же­лые створ­ки две­рей за тро­ном мед­лен­но, с утроб­ным скри­пом несма­зан­ных пе­тель – на­ме­рен­но несма­зан­ных, ибо Им­пе­ра­тор счи­та­ет, что скрип две­рей на­стра­и­ва­ет двор на долж­ную се­рьез­ность, – рас­хо­дят­ся, впус­кая по­ток утрен­не­го све­та и фи­гу­ру пра­ви­те­ля Ве­ли­кой Янь. Им­пе­ра­тор вхо­дит без сви­ты, один. Ни ев­ну­хов, ни сек­ре­та­рей, ни те­ло­хра­ни­те­лей. Толь­ко ста­рый че­ло­век в жел­том ха­ла­те без вы­шив­ки и жел­тым по­я­сом – един­ствен­ным зна­ком им­пе­ра­тор­ско­го до­сто­ин­ства, и стоп­кой свит­ков, при­жа­тых к гру­ди обе­и­ми ру­ка­ми, слов­но не до­ку­мен­ты несет, а ра­не­но­го ре­бен­ка.

Зал вста­ет. Шо­рох шел­ка, стук ко­лен о ка­мен­ный пол, скло­нен­ные го­ло­вы. Ри­ту­ал, от­ра­бо­тан­ный до ав­то­ма­тиз­ма, ли­шен­ный вся­ко­го со­дер­жа­ния для боль­шин­ства при­сут­ству­ю­щих и аб­со­лют­но осмыс­лен­ный для тех немно­гих, кто по­ни­ма­ет: этот ста­рик с уста­лы­ми гла­за­ми и стоп­кой свит­ков – не де­ко­ра­тив­ная фи­гу­ра на вер­шине пи­ра­ми­ды, а тот, кто эту пи­ра­ми­ду вы­стро­ил, и тот, кто спо­со­бен об­ру­шить ее од­ним дви­же­ни­ем ру­ки. Им­пе­ра­тор са­дит­ся. Кла­дет свит­ки на ко­ле­ни. Дол­го, невы­но­си­мо дол­го мол­чит, об­во­дя зал взгля­дом, в ко­то­ром нет ни гне­ва, ни скор­би – толь­ко бес­ко­неч­ная, гео­ло­ги­че­ская уста­лость, на­коп­лен­ная за со­рок два го­да прав­ле­ния.

– Встань­те, – го­лос тих, но слы­шен в каж­дом уг­лу за­ла, как слы­шен треск льда, пред­ше­ству­ю­щий об­ва­лу. – Все. Вклю­чая сви­де­те­лей.

Под­ни­ма­юсь. Рас­прав­ляю склад­ки ха­ла­та – спо­кой­но, нето­роп­ли­во, ибо су­е­та вы­да­ет вол­не­ние, а вол­не­ния нет, есть толь­ко ожи­да­ние. Хо­лод­ное, от­стра­нен­ное, по­чти кли­ни­че­ское ожи­да­ние раз­вяз­ки, каж­дый ход ко­то­рой пред­ска­зан, про­счи­тан и за­ло­жен в план.

– Се­год­ня, – про­из­но­сит Им­пе­ра­тор, и каж­дое сло­во па­да­ет в ти­ши­ну за­ла, как ка­мень в ко­ло­дец, – Со­вет со­бран по чрез­вы­чай­но­му по­во­ду. Го­су­дар­ствен­ная из­ме­на! Каз­но­крад­ство! По­ку­ше­ние на уни­что­же­ние им­пер­ских ар­хи­вов! По­пыт­ка под­стре­ка­тель­ства к бун­ту!

Па­у­за. Паль­цы Им­пе­ра­то­ра ло­жат­ся на верх­ний сви­ток.

– Об­ви­ня­е­мые – чле­ны кла­на Су.

Ва­нь­эр вска­ки­ва­ет. Дви­же­ние – стре­ми­тель­ное, по­ры­ви­стое, рас­счи­тан­ное до мил­ли­мет­ра: во­ло­сы взме­ты­ва­ют­ся чер­ной вол­ной, га­зо­вый ха­лат вспы­хи­ва­ет в лу­че све­та, а ко­ле­ни уда­ря­ют­ся о ка­мен­ный пол с та­ким зву­ком, что несколь­ко при­двор­ных дам на га­ле­рее аха­ют, при­жи­мая ру­ка­ва к гу­бам. Ва­нь­эр па­да­ет ниц – всем те­лом, до под­бо­род­ка, до рас­пла­стан­ных на камне ла­до­ней, до кон­чи­ков рас­пу­щен­ных во­лос, раз­ме­тав­ших­ся по по­лу чер­ным шел­ко­вым ве­е­ром, – и на­чи­на­ет го­во­рить.

Нет, она боль­ше не го­во­ри­ла, а ры­да­ла.

– Ва­ше Ве­ли­че­ство! – го­лос Ва­нь­эр – вы­со­кий, над­лом­лен­ный, зве­ня­щий от ры­да­ний, ко­то­рые льют­ся с той без­упреч­ной рит­мич­но­стью, что от­ли­ча­ет про­фес­си­о­наль­ный плач от на­сто­я­ще­го го­ря. – Ни­чтож­ная, недо­стой­ная невест­ка бро­са­ет­ся к сто­пам Сы­на Не­ба, мо­ля о спра­вед­ли­во­сти! За­го­вор! Чу­до­вищ­ный, же­сто­кий за­го­вор – вот что скры­ва­ет­ся за эти­ми об­ви­не­ни­я­ми! Се­мья Чжао – эти... эти тор­га­ши, эти во­я­ки, озлоб­лен­ные на трон за рас­торг­ну­тую по­молв­ку, – они пле­тут па­у­ти­ну лжи, что­бы уни­что­жить мою ни­чтож­ную се­мью и че­рез нас – на­не­сти удар по са­мо­му Наслед­но­му Прин­цу!

Сле­зы – обиль­ные, круп­ные, ска­ты­ва­ю­щи­е­ся по блед­ным ще­кам с фо­то­ге­нич­ной без­упреч­но­стью, – ле­тят на ка­мень, остав­ляя тем­ные точ­ки, и каж­дая кап­ля – отре­пе­ти­ро­ва­на, каж­дый всхлип – по­став­лен, каж­дая дрожь хруп­ких плеч – управ­ля­е­ма с точ­но­стью кук­ло­во­да, дер­га­ю­ще­го за ни­ти ма­ри­о­нет­ку. Вы­со­кое ис­кус­ство ли­це­ме­рия, до­ве­ден­ное до сте­пе­ни, при ко­то­рой ста­но­вит­ся неот­ли­чи­мым от под­лин­но­го стра­да­ния – для всех, кро­ме тех, кто ви­дел за ку­ли­са­ми.

– Моя се­мья – бед­ная, скром­ная, пре­дан­ная тро­ну! – Ва­нь­эр за­ла­мы­ва­ет ру­ки, и ши­ро­кие ру­ка­ва сколь­зят, об­на­жая за­пя­стья – тон­кие, фар­фо­ро­вые, на ко­то­рых не оста­лось ни од­но­го брас­ле­та: все укра­ше­ния сня­ты, что­бы уси­лить об­раз бед­но­сти. – Мой дя­дя – чест­ный че­ло­век, окле­ве­тан­ный за­вист­ни­ка­ми! Те до­ку­мен­ты, что пред­став­ле­ны дво­ру, – фаль­шив­ка! Под­дел­ка! Ра­бо­та Тай­ной Ст­ра­жи, чей гла­ва, – па­лец, дро­жа­щий от пра­вед­но­го гне­ва, ука­зы­ва­ет ку­да-то в сто­ро­ну ко­лон­на­ды, где в те­ни сто­ит Ли Юань, – чей гла­ва дав­но то­чит кли­нок на на­шу се­мью!

На­блю­даю, оце­ни­ваю, раз­би­раю пред­став­ле­ние на со­став­ные эле­мен­ты с хо­лод­ным праг­ма­тиз­мом те­ат­раль­но­го кри­ти­ка, ре­цен­зи­ру­ю­ще­го по­сред­ствен­ный спек­такль. Ры­да­ния – во­семь из де­ся­ти, убе­ди­тель­но, но за­тя­ну­то; тембр го­ло­са – семь из де­ся­ти, на гра­ни ис­те­ри­ки, что сни­жа­ет до­сто­вер­ность; фи­зи­ка дви­же­ний – де­вять из де­ся­ти, без­упреч­на, каж­дая склад­ка га­зо­во­го ха­ла­та ра­бо­та­ет на об­раз; об­щее впе­чат­ле­ние – для непод­го­тов­лен­ной ауди­то­рии со­кру­ши­тель­но, для тех, кто чи­тал фи­нан­со­вые от­че­ты кла­на Су – фарс.

Ли Цзянь вста­ет. Рез­ко, по­ры­ви­сто, так что зо­ло­тая ко­ро­на съез­жа­ет на­бок, и Принц, не за­ме­чая это­го, де­ла­ет шаг впе­ред, к тро­ну, к от­цу, к ис­точ­ни­ку той един­ствен­ной вла­сти, ко­то­рая, как Ли Цзянь ве­рит до сих пор, при­над­ле­жит ему по пра­ву кро­ви, а не по пра­ву ком­пе­тен­ции.

– Отец! – го­лос Наслед­но­го Прин­ца зве­нит – не от си­лы, а от над­ры­ва, от то­го над­ло­ма, ко­то­рый воз­ни­ка­ет, ко­гда че­ло­век, всю жизнь жив­ший в ил­лю­зии, впер­вые чув­ству­ет, как тре­щит стек­ло. – Это же­сто­кость! Не­вы­но­си­мая, бес­че­ло­веч­ная же­сто­кость! Се­мья Чжао – вот кто сто­ит за всем! Юнь­си, эта... эта рас­чет­ли­вая тор­гаш­ка, ко­то­рую я от­верг ра­ди ис­тин­ной люб­ви, не смог­ла пе­ре­жить уни­же­ния и ре­ши­ла уни­что­жить мою Ва­нь­эр! Уни­что­жить на­шу лю­бовь! Не­уже­ли отец не ви­дит? Не­уже­ли Сын Не­ба поз­во­лит алч­но­сти и ме­сти раз­да­вить чи­стое, хруп­кое серд­це?

Поз­во­ляю се­бе морг­нуть. Один раз. Мед­лен­но. «Рас­чет­ли­вая тор­гаш­ка». На­до за­пом­нить – встав­лю в ме­му­а­ры, ес­ли ко­гда-ни­будь на­пи­шу. Впро­чем, «рас­чет­ли­вая» – это ком­пли­мент; «тор­гаш­ка» – кон­ста­та­ция фак­та; а «ко­то­рую я от­верг» – един­ствен­ная прав­ди­вая фра­за во всей ре­чи Наслед­но­го Прин­ца.

– Ва­нь­эр невин­на! – Ли Цзянь обо­ра­чи­ва­ет­ся к за­лу, ища под­держ­ку в ли­цах ми­ни­стров, и не на­хо­дит ни­че­го, кро­ме опу­щен­ных глаз и спря­тан­ных за ве­е­ра­ми ртов. – Не­вин­на, как ло­тос, вы­рос­ший из гря­зи! Ес­ли ее се­мья и до­пу­сти­ла ошиб­ки – это ошиб­ки бед­но­сти, а не зло­го умыс­ла! Раз­ве мож­но су­дить бед­ных за то, что бо­га­тые вы­ну­ди­ли их стра­дать? Раз­ве спра­вед­ли­вость – не выс­шая доб­ро­де­тель Сы­на Не­ба?

По­э­зия. Ри­то­ри­ка. Вы­со­кие сло­ва, ли­шен­ные со­дер­жа­ния, как оре­хо­вая скор­лу­па, из ко­то­рой из­вле­чен орех. Принц го­во­рит о спра­вед­ли­во­сти, не по­ни­мая, что спра­вед­ли­вость – это не чув­ство, а ба­ланс. Не по­э­зия, а сче­то­вод­ство. Не сле­зы, а циф­ры. И циф­ры, ко­то­рые ле­жат на ко­ле­нях у Им­пе­ра­то­ра, го­во­рят на язы­ке, недо­ступ­ном Ли Цзя­ню, но кри­сталь­но яс­ном для каж­до­го, кто уме­ет чи­тать фи­нан­со­вые свод­ки.

Им­пе­ра­тор мол­чит.

Мол­чит, по­ка Ва­нь­эр ры­да­ет. Мол­чит, по­ка Принц ве­ща­ет о люб­ви и же­сто­ко­сти. Мол­чит, по­ка зал шур­шит, пе­ре­шеп­ты­ва­ет­ся и за­ды­ха­ет­ся