Кайкейи - Вайшнави Патель

к концу заседания все еще не добилась ни с кем достаточного взаимопонимания, чтобы сказать свое слово в дискуссии. Даже многие из мужчин явно скучали: говорили на собрании в основном несколько министров, желающих получить под свою опеку бывшие владения Самбарасуры. Я сомневалась, что мне когда-нибудь удастся обзавестись необходимыми связями, чтобы без серьезных последствий кричать на спорящих мужчин: «Болваны!»

Когда собрание закончилось, я сразу же вернулась в свои покои, чтобы поскорее избавиться от тяжелых украшений. Только сняв ожерелье и одну джумку, поняла, что у меня гостья.

Каушалья стояла в другом конце комнаты, наполовину скрытая в тени у окна.

Я невольно согнулась в поклоне, но не повторила прошлой ошибки и не стала слишком поспешно выпрямляться.

– Я тебя не заметила, рани, – сказала я, стараясь выдержать ровный тон. Если она желала лучшего приема, ей не следовало входить в мои покои без разрешения.

– Это очевидно. – Каушалья медленно подошла ко мне. Выглядела она, как всегда, прекрасно: глаза подведены темной краской, на длинной шее изящное золотое украшение. – Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой после совета, но публичный прием закончился уже довольно давно.

– Я была на заседании Мантри Паришада, – ответила я, зачем-то указав рукой назад, хотя Каушалья и так прекрасно знала, где заседает совет.

– Заседание совета… Это неподходящее место для молодой женщины, – заметила Каушалья.

Я хотела возразить, что не так уж молода, однако мелочные придирки к словам вряд ли помогли бы ее переубедить. К тому же все остальные сказали бы, что совет не место для женщин вообще.

– Жаль, что ты так думаешь, – ответила я и вдруг, моргнув, заметила между нами черную нить. Она то появлялась, то исчезала, и это, мягко говоря, настораживало. Я давно приучила себя наблюдать за собственной магией только краешком глаза, но сейчас мне хотелось уставиться в грудь Каушальи и неотрывно следить за этой связью. Однако едва ли это было допустимо.

– Ты здесь уже полгода, – сказала Каушалья, неожиданно оказавшись прямо передо мной. – Все это время ты почти не появлялась при дворе, никогда не разговаривала ни со мной, ни с Сумитрой без приглашения и не проявляла интереса к делам раджи. Теперь же ты сопровождаешь его в битвах, приглашаешь Сумитру в свои покои, присутствуешь на заседаниях совета и украла мою лучшую служанку.

– Что я сделала? – пискнула я. Большинство женщин считали переманивание слуг одним из самых отвратительных грехов.

– Аша. В последние дни она только о тебе и говорит.

Я вспомнила, как Сумитра упоминала, что Каушалья уволила свою служанку.

– Ой… ой, пожалуйста, не увольняй ее. Она была вынуждена сопровождать меня во время битвы, и, может быть, что-то из этих страшных событий засело у нее в голове.

– Увольнять? – переспросила Каушалья, и ее губы сжались в тонкую линию. – Это еще зачем? Нет, я просто отправила ее на неделю на кухню в наказание. Надоело слушать, как она в пятый раз рассказывает о лагере и твоих подвигах. А вчера меня навестила не кто иная, как Сумитра, и тоже с рассказом о героической Кайкейи. Вижу, мне от тебя не скрыться.

В ее манере чувствовалась крайняя степень раздражения, однако к концу ее тирады связь между нами вдруг стала осязаемой.

Я опустила голову, чтобы скрыть усмешку, и стала разглядывать нить. Она была тонкая, сверкающая, будто расплавленный обсидиан, и я представила, какая она безупречно отполированная наощупь.

– Мне жаль, рани.

– Непохоже, что тебе жаль, – сказала Каушалья. – И не нужно называть меня рани. Мы с тобой ровня.

– Ты всегда будешь первой среди нас, – сказала я. Ноздри у Каушальи раздулись, когда она изобразила демонстративный вздох, но и теперь, благодаря острым скулам и большим глазам, ее лицо оставалось идеалом красоты.

– Чего ты хочешь?

Вот уже дважды за одну луну кто-то спрашивал меня об этом, хотя большую часть жизни я ничего подобного не слышала.

Я решила ответить честно, как и Дашаратху.

– Мне хочется отдохнуть. День сегодня жаркий, а я уже несколько часов закутана в эти удушающие слои шелка. Ты сама пришла ко мне в комнату. Думаю, вопрос в том, чего хочешь ты?

Каушалья усмехнулась.

– Я хотела поговорить с тобой. Узнать твои планы, узнать, почему ты вдруг решила играть роль рани. И что ты надеешься получить от Сумитры. Она милая женщина, добрая, непритязательная. Я не допущу, чтобы ты использовала ее в своих целях.

– Тебе… – пробормотала я. – Тебе лучше… поговорить с мужем.

– А какое отношение к этому имеет наш раджа?

– Он попросил меня приступить к исполнению своих обязанностей при дворе. Нет, вернее, приказал мне приступить к исполнению моих обязанностей при дворе. – Эти слова вырвались у меня с досадой. – Он дал мне понять, что я рани и должна вести себя соответственно. Ты права, я нескольких месяцев пренебрегала своими обязанностями. Никак не могла собраться, растерялась в новой обстановке. Но ты ведь тоже пренебрегла своими обязанностями. Я не просила об этой свадьбе. Никакие твои обиды не должны были отражаться на мне. Мне восемнадцать лет, тебе двадцать девять. Ты первая жена Дашаратха. И должна была помочь мне.

К концу этой речи я уже тяжело дышала и сделала несколько шагов вперед, заставив Каушалью отступить. Но, как ни странно, этот натиск ее только рассмешил.

– Почему ты смеешься? – спросила я, не зная, что мне делать: ужасаться или негодовать.

– Ну конечно, это была идея Дашаратха, – вздохнула Каушалья. Смех преобразил ее прекрасные черты: нахмуренные брови разгладились и лицо стало открытым, почти привлекательным. – Я не должна удивляться. А ты совсем молода. Я об этом как-то не задумывалась. Мне самой было столько же, когда я вышла замуж за Дашаратха, но тогда и он был моложе – еще ювраджа. И мне не нужно было соперничать с другими женами.

Я поняла: это самое близкое подобие извинения, какое можно надеяться от нее услышать.

– Мы с Сумитрой почти каждое утро гуляем в саду, – продолжала Каушалья. – Теперь и ты можешь ходить с нами. Только не опаздывай.

С этими словами она стремительно прошествовала мимо меня и вышла из комнаты, оставив меня в недоумении.

Моя тирада вынесла меня из Плоскости, и теперь я заставила себя вернуться в нее. Наша с Каушальей связь уплотнилась за эти несколько минут, стала яркой, отполированной, как черные камни на берегу Сарасвати. Неужели мой гнев каким-то образом связал меня с ней? Я мысленно тронула нить, и она пошла легкой рябью, словно прохладная вода, стекающая по камню.

Я обдумывала наш разговор, с трудом понимая, что произошло. Почему подозрения Каушальи так