Плененная поневоле - Алекса Аверина

вышел? — в гневе цежу сквозь зубы. Подхожу к двери, за ручку хватаюсь. И… не могу войти. Не смогу в глаза сейчас ей посмотреть. Слишком рана ее глубокая.

— ЮЛЯ! — смотрю на экран. Она дергается, глаза на него поднимает. А меня трясет всего. Как ты это исправишь? Как... Это не исправить уже, ничем и никогда. Не смею сейчас ей на глаза показываться. Слишком много боли ей причинил! Не захочет видеть! Еще больнее сделаю своим видом.

— Как это сейчас дико бы не звучало, но я пришел просить тебя, остаться с ним, не предавать и не сдавать!

Слушаю, что ответит ему.

— Я поговорю с отцом, скажу, что ты ничего не знаешь. Не выдавай только ни его, ни меня. Прошу. Послушай! Внимательно! Слышишь меня?

Кивает.

— Я каждый его шаг знал наперед. Он всегда был таким. Его ничего и никогда не могло остановить в приступе гневе. Понимаешь?

Это правда. Она единственная, кто может это сделать. Пусть знает, пусть поверит.

— Он тебя никому тронуть не дал, женой сделал, всех обидчиков твоих уничтожил и вместо того, чтобы разгребать за собой, с тобой был сутки, наплевав на свою безопасность.

Каждое слово, правда! Больная правда! И в мыслях не было оставить ее и уйти. Слезы катятся. Горечь в душе, от осознания, что все оно так, как говорит Валид.

— Я был уверен, он отца калекой оставит, но он увидел тебя и остановился, спокойный как удав стал, после секса с тобой.

И это правда! Сука, правда! Понимание приходит, что это и есть единственная истина.

— Он никого и никогда не слушал, и никому не позволял так с собой разговаривать, как ты сегодня. И что он сделал? Он к отцу пошел, послушал именно тебя!

Правда, правда, правда! Спускаюсь спиной по стене вниз, сажусь на пол. Корчусь от разрывающей правды. Слезы текут. Волосы на голове рву, как и она себе рвала. Он не ей это говорит. ОН МЕНЯ В ЭТОМ УБЕЖДАЕТ!

— Ну а баб он вообще не целует, у тебя же вся шея в засосах.

Что ты ответишь на это? Что? Поверь ему, прошу! Только ты, только тебя! Я вижу ее лицо на экране, как жадно впитывает каждое его слово.

— И самое важное, ответь, только честно.

Камера вниз опускается, вижу теперь ее полностью. Сидит, халат распахнут и задернут, оголяя ягодицы, ноги скрестив поджала к себе, закрывая промежность. Юля, нет, ты что творишь.

— Не смотри! Без глаз оставлю! — шепчу. Он все ближе к ней двигается. Вижу, как испугалась, паниковать начинает. Ерзает, привстает на колени, чтобы халат одернуть, и на мгновение показывая все самое сокровенное. Напрягаюсь, воздух накаляется, искрит. Она закрылась халатом, в кровать вжимается.

«На что ответить?»

— Он кончает в тебя?

Резко на ноги встаю. Два шага от двери делаю.

— Ты охуел?

— Вижу, можешь не отвечать.

— Что ты там видишь, придурак, как смеешь смотреть! — злость накрывает, он все ближе к ней подползает.

— А это ведь для нас табу! Никогда и ни при каких условиях! Понимаешь?

Головой киваю. И тут правда! Жесткая, сжирающая правда! Ладно, живи!

Смотрю на нее, щеки порозовели. Глядит на него с открытым ртом. Поверь, маленькая, он прав! Все, каждое слово!

— Я не знаю, чем и как ты так его зацепила, но с тобой, он не он, он будто человеком становится. Веришь мне?

Захожу в соседнюю, гостевую комнату. На диван сажусь.

«Вы многое не знаете. Вы не знаете, как он на самом деле со мной обращается».

Руками лицо закрывает, снова плачет. Чувствую свою вину.

— Пусть расскажет. — прошу Валида. Будешь ли ты жаловаться, хорошая моя?

— Расскажи.

«Нет. Это все останется между мной и Ренатом».

Наслаждение от ее ответа растекается по венам, улыбаюсь. Я знал, чувствовал, что не станет этого делать.

«Одно скажу, я боюсь его, как и всех вас».

Не бойся меня, не надо. Как теперь заставить ее, не бояться?

— Хорошо! Боишься его? Но я не разу не увидел страха в твоих глазах, когда рядом с ним была. В самолете, как голубки сидели. Когда домой привел тебя, за его спиной пряталась. И сегодня, слышал я все, ты ведь тоже к нему не безразлична. Так помоги же ему.

Как ему удалось увидеть нас настолько глубоко! Как? Юля, тем временем молчит.

— Я конечно не знаю, что у вас происходит наедине, но то, что он меняется, это слепому видно.

Неужели, все всё видят. Неужели, я действительно стал таким уязвимым перед этой девочкой? Но сейчас, меня это ничуть не смущает. Лишь бы только верила ему! Прошу! Подпусти меня снова к себе!

— Он за сестру не мстил, не поехал всех потрошить, а за тебя убил всех не моргнув и глазом. Я понял бы, если тебя бы убили. Но он это сделал, только лишь, потому что тебя трогали и на тебя смотрели!

Да! Да! Да! Пусть знает! Пусть поверит, что она не пустое место! Ты же мое все!

«Что вы от меня хотите?»

— Я не изверг какой-то, семья всегда была для меня на первом месте. Если ты так влияешь на него, то я все усилия брошу, чтобы отец не тронул тебя.

— Спасибо, брат, спасибо!

— От гнева Рената много уже умерло и пострадало. Доиграется, сядет на пожизненное. Он только к тебе сейчас прислушивается. Изменишь его, обещаю, не трону твою сестру.

Я впервые почувствовал, что хочу меняться. Ради нее хочу. Что же ты делаешь со мной, душа моя. Но зря про сестру! Она ее слабое место! Не хочу, чтобы из-за сестры она была со мной. Хочу дышать ее искренностью.

«Как я его изменю? Я не понимаю»

— Как ты его меняешь? Так и продолжай. Терпением, искренностью, телом. Или что ты там еще делаешь…

Ничего она не делает. Эта мысль пробегает вперед ее ответа.

«Я ничего не делала специально»

Верю! Верю, родная. Не смею сомневаться в тебе.

— Ну значит продолжай ничего не делать специально.

Она успокаивается, и я вместе с нею.

— И еще… Если он узнает, что я с тобой говорил, и рассказал про убийства, он мне башку снесет. Не расскажешь?

— Да хватит уже… Можешь не продолжать. — а самому, все же интересно, расскажет ли мне все?

«Я не умею обманывать».

Улыбаюсь. Я знаю, что не обманет. Знаю.

— И не надо. Просто не говори.

«Вы правда сестру не тронете? Обещаете?»

Смотрит на него умоляюще, с надеждой. Не переживай, я сам ему руки поотрываю, если вздумает тронуть