Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

«Тебе понравится… И ему тоже».

Эти слова звучат эхом в ушах, пока женщина скрывается за резной дверью, оставляя меня на милость служанкам.

Они появляются бесшумно, как тени. Молодые, красивые, с пустыми глазами. Не спрашивают. Не разговаривают. Их руки, уверенные и быстрые, лишают меня последних остатков стыда и воли. Моют, скребут кожу ароматными солями до розового сияния. Вытирают грубыми, но в то же время мягкими полотенцами. Затем добавляют масла. Теплые, душистые, с запахом сандала и чего-то пряного, дурманящего. Их руки втирают их в кожу долго, почти ритуально, от шеи до кончиков пальцев на ногах. Каждое движение рождает под кожей странные искры, заставляет внутреннее биение усиливаться.

Мне должно быть страшно. А мне… все равно. Я смотрю на свои руки, которые они держат, на свое отражение в большом медном тазу и чувствую себя куклой. Красивой, нарядной, чужой.

Потом волосы. Их расплетают и бесконечно долго расчесывают. Заплетают вновь в легкую прическу, оставляя пряди спадать на плечи и спину, украшая их тонкими золотыми нитями и крошечными бубенчиками, которые тихо звенят при каждом движении головы.

И наконец — наряд.

Он почти ничего из себя не представляет. Шелковистая, цвета темного вина ткань, которая оборачивается вокруг тела, подчеркивая изгибы, но не скрывая их. Разве что намекает, драпируясь на одном плече, открывая второе, убегая легкими складками от талии к щиколоткам. Двигаться в этом можно только плавно. Бежать — нельзя.

Смотрю на себя в большое зеркало. Лицо незнакомое. Глаза слишком блестящие, губы слишком красные, кожа под маслом светится… А внутри… внутри эта сладкая нарастающая дрожь. Она глушит страх. Она делает его далеким, чужим. Служанки набрасывают на меня длинный темный плащ с капюшоном. Ткань грубая, скрывающая все. Даже лицо.

Меня берут за локоть и ведут.

Надеюсь, не на казнь. Хотя я думаю, что для меня, вернее для Оливии, так бы не старались и не тратили на нее столько времени.

Тогда куда? Мысли лихорадочно рисуют страшные картины.

Я не выдержу над собой насилия.

Не выдержу.

Мы идем лабиринтом коридоров. Я слышу собственное дыхание, чувствую бешеный стук сердца — уже не только от страха, но и от того, что бурлит внутри.

Это как опьянение. Как лихорадка.

Двери открываются. Мы входим в комнату, залитую мягким светом сотен свечей. Здесь прохладно и пахнет воском, ладаном и женскими телами. Вокруг меня — десятки девушек в таких же плащах. Мы стоим молча, словно стадо. Ожидание висит в воздухе, обволакивая всех присутствующих.

Потом звучит тихая команда, и нас снова ведут.

Шум обрушивается на меня волной: смех, звон кубков, гул голосов, ритмичный, пульсирующий бой барабанов и звенящих струн. Свет ярче, пестрее. Я щурюсь, пытаясь сориентироваться. Это зал для пиров. Догадываюсь, разглядывая сквозь тонкую тканевую перегородку на лице огромное помещение.

Столы, гости.

Их лица сливаются в пестрый, шумящий ковер.

Девушки вокруг меня начинают двигаться. Одним легким движением сбрасывая с себя плащи, чтобы без какого-то стеснения оказаться в таких же полупрозрачных, соблазнительных одеждах, что и у меня. Они вливаются в пространство зала, захватывают взгляды. Речи прекращаются, заполняя зал совсем другими эмоциями. Похотью и желанием. Тела девушек извиваются в такт музыке. Завораживают. Это гипнотически красиво и откровенно до неприличия.

Замираю, сжимая грубую ткань плаща на груди.

Нет. Я не могу. Я не умею. Я никогда…

На земле я стеснялась даже спеть караоке в дружеской компании. А здесь — этот публичный, чувственный ритуал, под взглядами сотен чужих, преимущественно мужских жаждущих глаз?

Страх, острый и холодный, на секунду пробивает сладкий туман в голове.

Я озираюсь.

Ищу глазами один единственный взгляд в этом море лиц.

Раднора.

И нахожу.

Он сидит рядом с Даниссом. Его лицо — маска из камня. Челюсти сжаты, взгляд прикован к происходящему, но в нем нет ни капли сочувствия.

Что он чувствует? Знает ли, что я в этом зале? Конечно, знает. Не сводит глаз.

Дожидаясь чего? Моего позора.

Дергаюсь назад.

И в этот миг страх сменяется чем-то другим. Острой, колющей обидой. Он всегда приходил. А теперь? Теперь просто наблюдает? Позволяет всему этому случиться?

Толчок в спину заставляет меня остановиться. Чья-то ловкая рука дергает за застежку плаща. Грубая ткань скользит с плеч, падая к ногам бесшумным черным облаком.

Стою в этом жалком лоскутке шелка. Совершенно беззащитная и растерянная. При таком освещении, под таким взглядом наличие наряда — иллюзорно. Я чувствую на своей коже взгляды как физическое прикосновение. Жадные. Оценивающие.

И снова ищу его глаза. Молю. Помоги. Останови это.

Он не двигается. Только сжимает кубок в руке так, что, кажется, металл вот-вот поддастся.

Обида вскипает во мне, смешиваясь с той странной, сладкой дрожью. Она превращается во что-то темное, дерзкое, отчаянное. Золотистая пыль в моей крови, тот яд, который вдохнула, не приказывает. Она… соблазняет. Шепчет: Ты можешь. Ты прекрасна. Он смотрит. Заставь его смотреть. Заставь его гореть.

И в этом взгляде, полном ледяного равнодушия, я вдруг вижу щель. Не ненависть. Не безразличие. Напряжение. Огромное. Сдерживаемое усилием воли напряжение. В глубине его глаз тлеет уголь. Тот самый, от которого сгораю и я. Это моя искра, уничтожающая все преграды и устои моего воспитания. Страх отступает, смытый новой, дикой волной. Мне больше не стыдно. Мне… вызывающе. Хочется раскалить этот уголь докрасна. Довести его до белого каления. Заставить эту каменную маску треснуть.

Делаю глубокий вдох. Поднимаю подбородок. Мои глаза встречаются с его. И я медленно, намеренно не до конца опуская веки, бросаю ему вызов.

Музыка проникает в меня. Она больше не снаружи. Она бьется в такт той золотой лихорадке в моих венах. Мое тело, скованное ужасом, вдруг вспоминает что-то. Не мои воспоминания. Что-то древнее, мышечное, инстинктивное. Оно само начинает двигаться.

Сначала неловко. Потом плавнее. Бедра находят ритм. Плечи рисуют в воздухе круги. Руки плетут невидимые узоры. Я не танцую для зала. Я танцую для него. Каждым изгибом, каждым взмахом ресниц:

«Смотри. Вот она я. Не Оливия, которую ты ненавидишь. Я. Та, что сейчас перед тобой. И ты хочешь этого. Я вижу, как ты хочешь».

Рука Раднора сжимает подлокотник кресла. С каким-то женским превосходством отмечаю, как дергается мышца на его щеке, как меняется его взгляд, обнажая его страсть — темную, всепоглощающую, животную.

Добиваюсь своего.

Его срыв. Этот взрыв. Он сносит все на своем пути. Стол, кубки, людей — все отлетает в сторону. И вот уже передо мной, и мир сужается до его лица, искаженного желанием, до