Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

— Это будет твоя плата за силу.

Воины вносят носилки. На них лежит мальчик. Не простой мальчик. Судя по телу и скрюченным конечностям, он точно перенес детский церебральный паралич. Недуг, от которого у меня еще на земле при виде таких детей всегда наворачивались слезы. Его умные, живые глаза широко открыты от ужаса. Он не может даже дрожать. Он просто смотрит. Смотрит на меня.

Женщина протягивает мне окровавленный кинжал, силой вкладывая липкую, теплую рукоять в мою ладонь.

— Убей его. И ты обретешь свободу, власть и признание. Сделай это, сестра. Ради всех нас… женщин, чьей силой мужчины пользовались столетиями, стирая нас, ведьм, с лица земли.

Я как завороженная смотрю на клинок, в котором отражается адское пламя и мое лицо, искаженное ужасом от происходящего.

Глава 41

— Нет.

Это слово не звучит, а выжигается огнем в моем сознании. Я ни за что не подниму руку на беззащитного ребенка. Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел от отвращения и ужаса, от самой мысли об этом.

Женщина ярко, с безмием в глазах реагирует на мой отказ. Резко вскакивает.

— И где та хваленая ведьма, что убивала без разбору?! — ее крик режет тишину зала, заглушая предсмертные хрипы и лязг оружия вдали.

— Что изменилось? Что?!

Я молчу. Не хочу ей ничего объяснять. Не вижу смысла. Этот мир и так до краев проипитался невинной кровью и некому нет и не будет дела до этого мальчишки. Не кому, кроме меня.

Внутри зреет бескопромисная уверенность, что я не смогу просто уйти. Сила в груди подначивает не сдаваться. Толкает вперед, к этим носилкам. И я понимаю. Прозрачно и ясно. Я не дам ей убить его. Даже если сама поподу под замес, не смогу иначе.

— Неужели тебя мой опыт нечему не учит? — собственный голос звучит глухо, но я слышу в нем чужую, стальную ноту. — Силой не добиться справедливости. Посмотри на меня. В моих руках было столько власти… и где теперь я?

— Ты была одна! — выплевывает она.

Я качаю головой. Слова приходят откуда-то из глубины, будто их знала та, в чьем мире я нахожусь. — Оливия никогда не была одна. И что бы ни сделали с тобой мужчины, войны… нужно обязательно отпустить все это. И просто жить. Обрести семью… детей. Они спасут тебя. Выведут к свету.

Меня оглушает ее гормкий раскатистый смех. Словно звук ломающегося стекла или рвущегося шелка. Он звенит в ушах, вызывая тошноту и панику.

— Детей? Говоришь? — ее пальцы впиваются в ткань ее черного одеяния и резко рвут у пояса. Она обнажает плоский, гладкий живот. А на нем, алым, уродливым шрамом, полосой от пупка вниз, к самому лобку, тянется рубец. Старый, глубокий, безобразный.

— У меня пустое чрево. Пустое! — ее рик переходит в визг. — Ты понимаешь, что это значит? А знаешь, как так вышло? Один из них… насильников… узнал, что я затяжелела. И он… собственноручно выковыривал из меня плод! Только благодаря своей силе я осталась жива! Но обречена на вечное одиночество! Вот что со мной сделали эти мужчины, которые думают, что им можно все! И ради чего? Ради силы, которой они не в праве обладать! Она — наша! По праву рождения! И ты хочешь, чтобы я не использовала ее?! Да если бы не они, я бы, возможно, и смогла бы направить на благое дело… А так… пощады не будет!

Ее глаза, налитые кровью, переходят с меня на мальчика.

— Если не ты… я сама избавлю этот мир еще от ублюдка. Который и человеком-то назвать трудно. Так… ошибка. Урод.

Она наклоняется, поднимая с пола блеястщий кинжал. Ее пальцы с белыми костяшками смыкаются на резной рукояти. Женщина выпрямляется, занося клинок высоко над головой мальчика. Он не просит о пощаде. Не вздрагивает. Его умные, темные глаза смотрят прямо на нее. Смело. Открыто. Принимая.

И внутри меня что-то щелкает.

Не мысль. Не решение. Словно срывается с цепи огромный, дремавший зверь. Только это не зверь. Это — свет. Белый, ослепительный, жгучий. Он вырывается из меня не по желанию, а по острой, режущей необходимости — ЗАЩИТИТЬ.

Удар отбрасывает женщину назад. От неожиданности она вскрикивает, спотыкается, но не падает. Ее собственная сила — черная, вязкая, пахнущая тленом и старой кровью — поднимается навстречу моей. Столкновение ощущается физически: гул в ушах, давление на виски. Свет против тьмы. Жар против леденящего холода.

— Ты… другая! — ее голос пробивается сквозь гул. Она корчится, упираясь, и я чувствую, как ее черная сила усиливает натиск, пытаясь задавить мой свет. — Кто ты?! Почему в тебе… сила Рейны?!

Я ничего не отвечаю. У меня нет слов. Есть только этот белый шквал, бьющий из самой глубины. Я чувствую, как он извергается, капля за каплей сжигая мои собственные резервы. И сквозь этот гул, сквозь вой столкновения энергий, я слышу его. Далекий, яростный, родной рык. Дракон Раднора. Он не здесь. Но он чувствует. И его присутствие, эта невидимая связь, горящая в груди — как якорь. Он помогает мне держаться на ногах, когда силы подходят к нуля, когда ноги подкашиваются, а на лбу выступает пот.

Женщинна тоже слабеет. Капля за каплей ее темная сила иссякает под напором света. Еще немного… Еще чуть-чуть…

И в этот миг что-то тяжелое и тупое обрушивается на мой затылок.

Мир взрывается болью. Белый свет меркнет, сжимаясь до точки и гаснет. Черная сила женщины срывается с удержания и с силой бьет в грудь, вышибая последний воздух. Мои колени подкашиваются. Пол летит навстречу.

И тьма.

Прихожу в себя от леденящего холода и липкой сырости под ладонью. Голова раскалывается, каждый пульс в висках — удар молота. Открываю глаза. Плывет. Все плывет.

Первое, что я вижу — это маленькую, скрюченную руку, лежащую в луже, которая явно не вода. Темная, почти черная в тусклом свете. Кровь.

Мальчик. Он лежит неподвижно. Рядом с ним валяется окровавленный кинжал.

Нет. Нет-нет-нет.

Собрав все силы, сквозь тошноту и боль, я ползу. Каждый сантиметр дается мучительно.

Наконец, я рядом.

Моя дрожащая рука тянется к его худой шее. Ищу пульс. Кожа холодная, влажная. И… там. Слабый, редкий, но есть, трепет жизни под пальцами.

Он жив.

— Жив, — шепчу себе, и это слово дает новую, отчаянную энергию. Я должна помочь. Сейчас. Обнимаю его хрупкое тело, пытаюсь поднять. Он легкий, как перышко, но мои руки не слушаются. Перед глазами все плывет и темнеет. От