Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

Она медленно поднимает его, подносит почти к самому лицу трепещущей девушки. Смотрит, как та замирает, как глаза ее расширяются, наполняясь немым криком, как ее лицо искажается маской чистого, нечеловеческого ужаса. И на губах Оливии появляется легкая, почти задумчивая гримаса удовлетворения. Как у мастера, закончившего сложную, грязную, но необходимую работу. И она снова одна. В своей личной опочивальне, перед огромным овальным зеркалом в массивной золоченой раме. Теперь на ней платье цвета только что пролитой крови — ярко-алое, кричащее.

Она невероятно, пугающе красива. Это красота отточенного клинка, ядовитого цветка, падающей звезды — ослепительная и смертоносная. Каждая ее линия безупречна. Но вот взгляд, отраженный в зеркале… пуст… холоден и бездонен, как вселенская пустота. В нем нет ничего: ни любви, ни ненависти, ни тоски, ни триумфа. Только всепоглощающая завершенность. Это взгляд того, кто пересек все возможные границы и остался по ту сторону. В одиночестве, ради которого и были принесены все жертвы.

Как вдруг ее отражение в зеркале оживает. Она медленно, очень медленно поворачивает голову. Словно поворачивает голову в реальности и смотрит не на свое отражение, а сквозь него, сквозь стекло, сквозь время, сквозь слои чужого сознания.

Прямо на меня. На Олесю.

Ее алые, как само платье, губы медленно, почти томно изгибаются. Это не улыбка. Это оскал, тонкий, безжалостный, наполненный тихой, леденящей насмешкой и бесконечным презрением.

Ее голос раздаётся у меня в голове. Из самых глубин, из тех уголков мозга, что не принадлежат мне. Четкий, звонкий, металлический. Каждое слово точно удар отточенного лезвия по хрустальному бокалу:

— Достаточно…

Пауза. Её взгляд, пронзительный и всевидящий, прожигает насквозь.

— Хватит. Нагостилась, — она делает легкую, презрительную гримасу, будто вспоминая что-то мерзкое. — Какая же ты слабая. Никчемная.

Оливия наклоняет голову, изучающе, словно рассматривает редкое, но бесполезное насекомое под стеклом.

— Я пришла за своим, — произносит она с окончательной, не терпящей возражений простотой. И в этих последних словах звучит не угроза, а констатация неотвратимого факта.

Глава 45

Её тело, прижатое к моей груди, единственное, что сейчас важно и значимо в этом перевернувшемся мире. Ее ровное глубокое дыхание доверчиво смешивается с моим, а тепло, идущее, кажется, от ее сердца, прогоняет ночной холод, пробивающийся сквозь шкуры и плащи. Я засыпаю, уткнувшись лицом в её волосы, в этом странном состоянии между изнеможением после полета и безмятежностью, которую я не знал, кажется, никогда. Дракон внутри, обычно неугомонный и бдительный, удовлетворенно урчит и сидит спокойно, обвившись вокруг самого ее существа в моем сознании, как вокруг драгоценного клада.

Именно его вой будит меня. Не настороженный рык, а протяжный, яростный, полный животного ужаса вопль, который вырывается из самых глубин и разрывает мой сон на клочья.

Я вскакиваю так резко, что голова кружится, а рука уже тянется к мечу, которого нет у пояса. Тело напряжено, глаза, привыкшие мгновенно сканировать темноту, выхватывают знакомые очертания: тлеющие угли костра, тёмный силуэт мальчика, прикорнувшего у корней дуба, звезды над головой. Все тихо. Слишком тихо. Пока мой взгляд не падает на нее.

И мир рушится.

Она лежит там, где я оставил ее, на грубой подстилке из лапника. Но это уже не она. Это ее призрак.

Наклоняюсь к ней. Ее кожа, еще недавно такая живая, теплая, отливающая персиковым светом от пламени, теперь бледна, как лунный камень. И она… словно просвечивает. Сквозь нее угадываются очертания веток, темная ткань плаща. Не полностью, нет. Точно ее плоть превратилась в тончайший, безупречно белый шелк, натянутый на каркас из света. Контуры тела дрожат, колеблются, как мираж в пустыне. Я замираю, не веря глазам. Это какое-то колдовство? Чёрное, подлое, воровское колдовство, которое крадет ее у меня прямо на глазах?

— Что происходит? — мой собственный голос звучит чужим, хриплым от сна и леденящего страха. Это не вопрос. Это отрицание. Нет, этого не может быть. Не после всего. Не сейчас.

Падаю перед ней на колени. Мои руки, грубые и неуклюжие от ужаса, тянутся к ее лицу. Кончики пальцев касаются щеки. Ощущение странное, обманчивое. Кожа есть. Я чувствую ее гладкость, но в ней нет плотности, нет той живой упругости жизни. Она как пепел, как шепот. Кажется, еще мгновение и мои пальцы проскользнут сквозь нее, не встретив сопротивления.

Паника, острая и слепая, сжимает горло. Но за долгие годы битв и потерь тело научилось действовать, пока разум отказывается принимать реальность. Я резко оборачиваюсь к мальчишке. Тот уже на ногах. Его широко раскрытые глаза отражают и страх, и отблеск того странного света, что теперь исходит от нее.

— Держись! — рычу. Объяснять некогда.

Больше я не думаю. Озеро. Туда я вел ее изначально, чтобы избавить себя от уз истинности. А теперь это единственная надежда. Единственное место в этом проклятом мире, которое может спасти ее. Где до сих пор течет древняя, чистая сила богов.

Внутри все переворачивается. Знакомое мучительное давление в висках, хруст ломающихся и растущих костей, жар, разливающийся по жилам, будто в них влили расплавленный металл. Мир сужается, затем расширяется, обретая новые масштабы. Звуки приглушаются и обостряются одновременно. И вот я уже не человек на коленях. Я зверь, чье огромное сердце колотится в грудине с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвет чешую. Весь мой мир теперь — это хрупкое, ускользающее существо у меня в лапах.

Я бережно, с бесконечной, почти молитвенной осторожностью, на какую только способны мои огромные, когтистые лапы, поднимаю ее. Как святыню. Как последний вздох. Прижимаю ее едва осязаемое тело к той части груди, где бьется мое сердце — огромное, гулкое, драконье. Я пытаюсь своим жаром, своей грубой, животной силой, самой сутью того, что я есть, удержать ее здесь. В этом мире. Со мной.

И лечу.

Так, как никогда не летал. Рву воздух, не жалея крыльев. Ветер бьет в лицо, свистит в ушах, но я не слышу его. Я слышу только вой. Вой дракона внутри меня. Он больше не сдерживается. Ревет раненым зверем, потерявшим половину себя. Это горечь, ярость, отчаяние, слитые в один протяжный, раздирающий душу звук, который вырывается из моей глотки и теряется в ночном небе. Он уже чувствует. Он чувствует, как та самая золотистая, теплая нить, что сплелась между нами той ночью, истончается. Она становится паутинкой, холодной и хрупкой. Вот-вот порвется. И с ее обрывом в моей душе наступит тишина. Навсегда.

Мысль о том,