Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

обвивая меня одной рукой. Моя спина плотно прижимается к его груди. Его подбородок ложится мне на макушку. Его дыхание, ровное и глубокое, раздувает мои волосы, а от тела исходит сильное, животное тепло, которое прогоняет ночную прохладу и проникает глубоко внутрь, растворяя последние остатки напряжения. И в моей груди возникает это знакомое, щемящее чувство. Оно сжимает сердце, заставляет дыхание сбиться. От этой невероятной близости. От этой хрупкой и в то же время несокрушимой связи. От понимания, что все теперь по-другому. Навсегда.

Под стук его сердца, под мерный ритм его дыхания я погружаюсь в сон.

Глава 44

Глубокой ночью, когда сама природа будто затаила дыхание, со мной начинают происходить странные вещи.

Сначала исчезает тело.

Не в смысле онемения или сонного паралича. Я буквально перестаю его ощущать как что-то свое, цельное и подвластное. Оно растворяется. Становится невесомым, прозрачным и чужеродным. Разум отчаянно посылает сигналы: вот здесь должна быть твердость еловых лап, впивающихся в бок, вот здесь тяжесть его руки на моей талии, теплый и надежный якорь, вот здесь исходящее от его спины тепло, надежный щит от ночной прохлады. Но в ответ ничего. Абсолютная сенсорная пустота.

Я оказываюсь запертой в черной, безвоздушной тюрьме собственного сознания. Здесь нет верха, низа, границ. Только я и нарастающая, леденящая паника. Она не бьёт волной. Она просачивается как яд, заполняя каждую щель в мыслях. Мои собственные идеи, обрывки воспоминаний о прошедшем дне, образ Раднора — всё это мечется в темноте, как стая испуганных птиц. «Раднор!» — кричит из последних сил какая-то часть меня. Но горло, губы, диафрагма — всё это призрачно. Я парализована не физически, а словно заточена в центре того, что должно было быть «мной».

А потом наступает разрыв.

Это не боль в привычном понимании. Это ощущение, будто сама сердцевина моего существа, та невидимая нить, что связывает душу с плотью, натягивается до предела и рвется. Что-то живое и неотъемлемое внутри меня надламывается с тихим, внутренним хрустом. Точно невидимые когти впиваются в самую ткань моего «я» и начинают медленно, с невозмутимой жестокостью растягивать её в разные стороны. Боль острая, раздирающая, лишенная локализации. Она заполняет собой всю пустоту, становясь единственным центром моей вселенной. Я бы закричала, завизжала от этого первобытного ужаса, но не могу издать ни звука. Я всего лишь безголосый свидетель собственного распада.

Мамочки!

И в тот миг, когда кажется, что сознание вот-вот расплывется в этом вихре, черная пустота перед внутренним взором вспыхивает.

Не светом, а образами.

Четкими, яркими, насыщенными до болезненности. Это не грезы. Это воспоминания. Но не мои.

Я вижу себя. Но это не я.

Это — Оливия. Та самая. Настоящая. И она показывает мне себя без прикрас.

Вот она стоит на широком каменном балконе башни, парящем над спящим городом или тёмным лесом, — не понять. Ночь теплая, звездная, воздух густой и неподвижный. Всё пространство балкона — живая стена из вьющихся ночных цветов, темно-фиолетовых, почти черных. Их тяжелый, пьянящий, слегка удушливый аромат висит в воздухе. Его можно почти ощутить на языке.

На ней платье — шедевр портного и орудие устрашения. Черный бархат, поглощающий свет, так что силуэт сливается с ночью, и только бледное лицо и руки выступают из мрака. Платье ниспадает строгими, царственными складками, скрывая каждую линию тела, каждый намек на женственность. Оно — доспехи. Ее волосы, отливающие синевой воронова крыла, убраны в невероятно сложную прическу, где каждая прядь подчинена порядку, переплетена с жемчужными нитями, холодными и мертвыми, как слезы.

Она идеальна. Безупречна. И абсолютно безжизненна, будто изваяние. Она смотрит в ночь. В ее глазах, даже в полумраке, видна не тяжесть, а груз. Груз принятых решений, отданных приказов, оборванных жизней. Это взгляд не мечтательницы, а тактика просчитывающего следующий ход на гигантской шахматной доске, где фигуры — это люди. В этом взгляде нет сомнений. Только холодная, выверенная до миллиметра воля.

Ее воля. Резкая смена декораций, от которых у меня внутри всё сжимается. Темная, душная от роскоши спальня. Воздух пахнет дорогими благовониями, потом и сексом.

Оливия.

Обнаженная, совершенная в своей физической форме, как античная богиня, страстно восседает на мужчине. Ее тело выгнуто в неестественно чувственной арке. Это не соитие. Это ритуал. Демонстрация власти через самое примитивное.

Ее движения отточены и безжалостны. В них нет и тени нежности, только хищная, животная целесообразность. Она насаживается на него с силой, ее пальцы не ласкают, а впиваются в его плечи, оставляя на коже багровые полумесяцы от ногтей. Ее голова запрокинута, на пухлых губах застывает стон наслаждения, оскал — торжествующий, жадный, потребляющий. Мужчина под ней стонет, его тело напряжено до предела, мышцы выпирают буграми.

— Любимая… — вырывается у него хриплый, разбитый шепот. И я не просто вижу — ячувствую его извержение внутри нее, этот жаркий, влажный спазм.

В ответ издаёт громкий, пронзительный стон, полный удовольствия и триумфа. И не прекращает двигаться, выжимая из него последние капли, утверждая свою власть над самой его плотью, над его слабостью. Это не близость. Это подчинение. И снова все меняется.

Тишина. Тот же будуар, но теперь освещенный мягким, тусклым светом ночника. Они лежат в постели, сплетенные в спокойных ленивых объятиях. Она прижимается щекой к его груди, ее рука лежит на его животе, а пальцы слегка шевелятся, будто перебирая невидимые нити.

И на ее лице… нет и тени той хищницы, там нежность, подлинная, хрупкая, почти девичья. Она смотрит на спящего мужчину сквозь полуопущенные ресницы, и в ее глазах светится то самое чувство, от которого сжимается и ноет даже самое черствое сердце. Любовь. В этот миг она не Ведьма, не Повелительница. Она просто женщина. Уставшая, ранимая, нашедшая пристанище. Этот контраст пугает больше, чем ее жестокость. Резкий, режущий скачок. Величественный тронный зал, залитый холодным светом, льющимся с высоких витражей. Она стоит у подножия трона из черного полированного дерева. На троне — он. Тот самый мужчина. А рядом, прильнув к его руке, — другая. Юная, прелестная, с глазами, полными слез и животного ужаса.

В глазах Оливии не вспыхивает ярость, не бушует ревность. Там штиль. Абсолютный, леденящий ноль. Пустота более страшная, чем любая ярость. И из этой пустоты рождается действие, чистое и безэмоциональное, как работа механизма.

Она делает один шаг вперед. Ее рука, изящная, с тонкими пальцами, взмывает вверх и вонзается в его грудь. Не с размаха, а с ужасающей, противоестественной точностью. Раздается отвратительно влажный звук рвущихся тканей. Приглушенный хруст. И