Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

Несет меня не разбирая дороги. Его шаги гулко отдаются в каменных стенах. Я прижимаюсь к его груди, слушая бешеный стук мужского сильного сердца — ровно такой же, как и у меня. В этом хаосе отчетливо слышится странная гармония.

Улыбаюсь. Торжествующе. Пьяно.

Дверь захлопывается. Тишина обрушивается на нас, звонкая после шума зала. Он ставит меня на пол, но не отпускает. Дыхание Раднора горячее и прерывистое, а в глазах — буря. Борьба. И что слаще всего — неугасимая жажда.

Стою перед ним, сгораю от адреналина и этой проклятой, сладкой дрожи в крови. Страх возвращается — но не за себя. Страх перед силой того, что я в себе разбудила.

Перед силой его желания.

Перед своим собственным желанием, которое рвется наружу.

Я уже на краю.

И пока он рычит что-то сквозь зубы, пока он пытается собрать остатки контроля, я делаю шаг. Маленький, решительный. Поднимаюсь на цыпочки, чтобы сократить расстояние между нашими лицами. И целую его. Первая.

Это не нежность. Это атака. Это утверждение. Его ответ сметает все остатки мысли. Это не поцелуй. Это последняя искра, брошенная в бочку с порохом.

Глава 39

Ее губы на моих — взрыв, расплавленная сталь, падение в бездну. Вся моя ярость, весь сдерживаемый гнев и животное желание находят выход в этом поцелуе. Но это не я беру — это она отдает. И в этой отдаче — бездонная власть.

Мои руки скользят под тонкий шелк ее наряда, и ткань рвется с тихим шипением, не выдерживая моего настойчивого натиска. Кожа под моими пальцами — горячий бархат, обожженный солнцем и трепещущий как крыло пойманной птицы. Я чувствую каждую клеточку, каждую мурашку под ладонью. Запах ее — дым, пряные травы, соль страха и что-то неуловимо сладкое, новое, отчего голова кружится сильнее, чем от самого крепкого вина.

Отрываюсь от ее губ, чтобы дышать, но воздух не помогает. Легкие горят. Смотрю ей в лицо, в глаза, два расширенных темных омута, в которых отражается пламя свечей и мое собственное исступление. В них нет больше ни вызова, ни обиды. Только безоговорочная капитуляция и та же всепоглощающая жажда, что разрывает и меня изнутри.

— Останови меня… — рычу, но это уже не просьба. Это последний предсмертный хрип моего рассудка, моего тела.

— Не хочу, — ее шепот обжигает ухо. И это конец. Конец борьбы, конец ненависти, конец нас самих как отдельных существ.

Сношу ее с ног, и мы падаем на ковер, сплетаясь в клубок из тел, вздохов и обжигающих прикосновений. Каждое касание — не просто прикосновение. Это вспышка. Я вижу за закрытыми веками не ее тело, а ее душу, читаю ее эмоции, слышу ее мысли. Вспышки страха в коридорах, холодок одиночества в темноте, горьковатый привкус обиды, когда я смотрел на ее танец и не шевелился. Я ощущаю это все как свое.

Дракон же — не рычит. Он тихо стонет где-то в глубине, растворяясь в этом потоке. Нет больше «меня» и «его». Нет «ее» и «Оливии». Есть только этот всепоглощающий огонь, который мы разжигаем вместе. Целую ее плечо, впиваюсь губами в биение пульса на шее и вкушаю не только ее кожу, но и смутную, чужеродную сладость в ее крови. Она пьянит как самый крепкий хмель. Ее стоны, ее ногти, впивающиеся мне в спину, ее ноги, обвивающие мои бедра.

Мы перемещаемся на кровать в полубреду, в танце, который не кончается. Время теряет смысл. Свечи горят и гаснут, ночь за окном густеет, а мы все ищем друг в друге наслаждение. Я теряю границы. Где заканчивается ее кожа и начинается моя? Где ее отчаяние и мое безумие? Мы плавимся. Мы — одно пылающее целое. В последний миг, перед тем как волна накрывает с головой, я слышу не свой крик, а наш общий. И в темноте за вспышкой света мне кажется, что я вижу ее — не ту, что была ведьмой, не ту, что ненавидел, а ту, что пряталась внутри все это время. Хрупкую, потерянную, настоящую. И я падаю в бездну с ее именем на губах, взрываясь на миллион осколков.

Сон приходит словно обвал. Глухой, без сновидений, тяжелый. Я просыпаюсь от тишины.

Не той благословенной тишины после бури, а мертвой и слишком давящей. Воздух в комнате спертый, пахнет дымом, потом, страстью и… чем-то еще. Медным, знакомым.

Кровью.

Мгновенно прихожу в себя. Рука инстинктивно тянется к тому месту рядом, где должно быть теплое, мягкое тело.

Простынь холодна и пуста.

— Оливия?

Тишина в ответ. Только сердце начинает колотиться с новой, ледяной силой. Вскакиваю с постели. Натягиваю штаны, лежащие на полу. Комната цела. Дверь приоткрыта.

Выхожу в коридор. Факелы в стенных кованых держателях догорают, отбрасывая прыгающие уродливые тени. И первое, что я вижу на каменных плитах пола, — темный липкий след. Наклоняюсь, касаюсь пальцами. Еще теплое. Кровь.

По спине бежит дрожь. Дракон внутри, такой тихий и удовлетворенный еще мгновение назад, просыпается с низким, тревожным рыком.

— Оливия?! — мой крик эхом раскатывается по пустым коридорам.

Ни ответа, ни шороха. Только запах. Запах крови становится гуще, смешиваясь с запахом испражнений и смерти.

Срываюсь. Бегу из одного коридора в другой. Картина повсюду одна и та же. Мертвые. Слуги, застигнутые врасплох, с перерезанными глотками или странными вмятинами на черепах. Гости в праздничных одеждах, распластанные в лужах собственной крови. Охранники с оружием в руках, так и не успевшие его обнажить. Тишина стоит гробовая, нарушаемая только хлюпаньем моих босых ступней по липкому полу и моим собственным тяжелым дыханием.

Безумие. Кровавая баня. Кто? Как? Пока я спал… пока я был в ней…

Ужасная догадка, холодная и острая как нож, вонзается мне в грудь. Нет. Не может быть.

Я срываюсь с места, не чуя под собой ног. Лечу в главный зал, к источнику всего этого кошмара.

Двери распахнуты настежь. Свет утра, грязный и бледный, пробивается сквозь высокие окна, смешиваясь с дымом догорающих свечей. И он освещает ад.

Зал, еще вчера полный жизни, смеха и звона кубков, теперь — скотобойня. Столы перевернуты, драгоценные ткани пропитаны алым, в воздухе стоит тот сладковато-медный ужас, от которого сводит желудок. И повсюду… повсюду тела. Десятки. Все, кто был на пиру.

А в центре этого ада, в самой большой луже, которая больше похожа на озеро, прямо на коленях сидит она.

Оливия.

Она исступленно, не замечая меня, раскачивается