Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

class="p1">Днем мы с Василием Петровичем отправились на прогулку в парк. Стояла прозрачная, золотая осень. Воздух был по-особому свеж, а под ногами шуршали желтые листья. Навстречу нам чинно шел наш сосед Трюбо — весьма влиятельный депутат Учредительного собрания. Завидев нас, он приветливо снял шляпу. Мы обменялись любезными поклонами и дежурными улыбками, словно старые добрые знакомые в самой мирной стране на свете.

— Видишь, душа моя, — негромко произнес муж, предлагая мне руку. — Жизнь возвращается в законное русло. Собрание завершило свой великий труд.

Я оперлась на его локоть, мысленно перебирая в голове ворох газетных новостей последних дней. Конец сентября выдался на редкость плотным на декреты, в которых Собрание пыталось спешно зацементировать свой успех.

— Они приняли весьма любопытные законы, — осторожно начала я. — Двадцать седьмого сентября объявили, что любой человек, ступивший на землю Франции, свободен, независимо от цвета кожи. И французским евреям наконец-то предоставили полное гражданство.

— Прекрасный жест в духе Просвещения, — кивнул граф, слегка постукивая тростью по дорожке. — Торжество разума.

— Да, но ты заметил их иезуитскую оговорку? Рабство отменили только в самой Франции. В заморских колониях, которые приносят Собранию баснословные доходы, чернокожие рабы так и останутся в цепях. Их хваленое равенство заканчивается там, где начинаются большие деньги.

Василий Петрович лишь снисходительно усмехнулся: — Политика, Анна, всегда строится на компромиссах. Торговля не терпит резких потрясений. Зато обрати внимание на другой закон, от двадцать девятого сентября. Они, наконец, навели порядок в Национальной гвардии.

Я нахмурилась. Этот закон пугал меня больше всего. — Ограничить службу только теми, кто платит высокий налог? Они просто вышвырнули оттуда рабочий класс, всех этих ремесленников и мелких лавочников, которые стояли с ними на баррикадах!

— И слава Богу, — отрезал граф. — Оружие должно быть в руках почтенных, состоятельных буржуа, которым есть что терять, а не у голодной уличной рвани. Это гарантия порядка и защиты собственности.

Я промолчала, чувствуя, как осенний холодок пробирается под шаль. То, что мой муж, аристократ старой закалки, считал благом, мне виделось катастрофой. Я знала психологию толпы: отняв у вооруженных бедняков законный статус гвардейцев, Собрание не разоружило их, а лишь озлобило и вытолкнуло за рамки закона. Теперь эти люди станут армией радикалов.

— А вчера был их последний день, — добавила я, глядя, как ветер гонит по аллее сухую листву. — Тридцатое сентября. Учредительное собрание закрыто.

— Да, и завершили они его очень мудро, — с удовлетворением в голосе заметил Василий Петрович. — Всеобщая амнистия. Все, кто был наказан за незаконную политическую деятельность начиная с тысяча семьсот восемьдесят восьмого года, прощены. Лист очищен. Нация примирилась сама с собой.

Граф остановился и посмотрел на меня с нежной уверенностью, ожидая, что я разделю его облегчение. Но в моей груди нарастала глухая паника. Амнистия... Для Собрания это был красивый финальный аккорд. Для меня же — амнистия означала, что все те радикалы, Дантоны, Мараты и Демулены, которые скрывались после расстрела на Марсовом поле, теперь легально вернутся в Париж. Злые, полные жажды мщения и абсолютно безнаказанные.

Я смотрела в любящие глаза мужа и улыбалась одними губами. Моя хрупкая надежда на то, что история пойдет по другому, бескровному пути, таяла с каждым днем. Собрание не потушило пожар, оно лишь заботливо закрыло крышку котла, под которым уже разгоралось пламя нового, настоящего Террора.

Светская жизнь Парижа, несмотря на все политические катаклизмы, отказывалась умирать. Она лишь меняла декорации и главных актеров. В начале октября мы с Василием Петровичем получили приглашение на прием к Шарлю Морису де Талейрану.

Наш старый знакомец, бывший епископ Отёнский, чувствовал себя в новой политической реальности как рыба в воде. Лишенный духовного сана, он, казалось, ничуть не расстроился. Напротив, Талейран сиял. Законодательное собрание сменило Учредительное, и хотя формально старым депутатам запретили избираться в новый парламент, Шарль Морис оставался важнейшей, теневой фигурой политического Олимпа, дергая за ниточки с присущей ему грацией.

Когда мы подошли к нему, чтобы засвидетельствовать почтение, он был окружен стайкой восторженных слушателей и сыпал остротами.

— Ах, граф, леди Анна! Какое счастье видеть подлинную элегантность в эти суровые дни равенства, — проворковал Талейран, изящно опираясь на свою знаменитую трость.

— Вы, как всегда, в прекрасном расположении духа, гражданин Талейран, — с легкой иронией заметил мой муж. — Говорят, из Рима пришли весьма суровые вести?

Речь шла о папском бреве — Пий VI официально отлучил Талейрана от церкви за поддержку революции и присягу новой конституции. Любого другого это повергло бы в ужас, но только не Шарля Мориса.

— О, вы про гнев Святого Отца? — Талейран небрежно взмахнул рукой в кружевном манжете, и вокруг заулыбались. — Признаться, это отлучение сняло с моих плеч тяжкий груз. Святой Престол наконец-то освободил меня от необходимости заботиться о душах паствы, и теперь я могу всецело посвятить себя спасению их кошельков и жизней. К тому же, быть отлученным в Париже нынче — это почти хорошая рекомендация!

Слушатели рассмеялись. Талейран чуть наклонился к нам и, понизив голос до доверительного шепота, добавил: — Впрочем, парижский климат становится слишком жарким даже для моей теплолюбивой натуры. Я полагаю, что скоро сменю его на спасительные лондонские туманы. Новая власть нуждается в... особом представительстве при Сент-Джеймсском дворе. А англичане, как вы знаете, предпочитают вести переговоры с людьми, чьи манеры не пахнут порохом и сточной канавой.

Он многозначительно улыбнулся моему мужу — дипломат дипломата всегда поймет. Талейран уже готовил себе запасной аэродром.

Оставив Василия Петровича беседовать с будущим послом, я прошла вглубь залы и едва не столкнулась с маркизом де Лафайетом.

«Герой Старого и Нового света» выглядел тенью самого себя. После принятия Конституции должность главнокомандующего Национальной гвардией была упразднена. Человек, который еще недавно на белом коне вершил судьбы революции, внезапно оказался не у дел. Расстрел на Марсовом поле навсегда лишил его любви толпы, а двор по-прежнему тихо ненавидел его за слабость.

— Мадам Анна, — Лафайет грустно улыбнулся и склонился в поклоне. — В этом зале, полном теней и интриг, вы сияете, как утренняя звезда над Сеной.

В его голосе слышались заученные нотки галантного кавалера, но глаза оставались потухшими. Это был флирт по инерции — машинальная привычка блестящего французского офицера, который просто не умел начинать разговор с красивой женщиной иначе.

— Вы очень добры, маркиз, — мягко ответила я. — Но вы выглядите утомленным.

— Утомленным? Пожалуй,