Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Потрясающе! — искренне воскликнул Василий Петрович, approaching to the easel. — Это шедевр, сударь. Какая пластика, какая глубина!

Я подошла ближе и удивленно приподняла брови. Художник почему-то изобразил меня не в интерьере нашей гостиной, а на фоне дикого, густого леса и туманных, величественных гор. В этом портрете не было ничего от слащавой, пудреной манерности эпохи Людовика XV. Силуэт был строгим, почти античным, а природа на заднем плане дышала романтической свободой и первозданной мощью. Пожалуй, в этом фоне отразилась моя тоска по покою и неаполитанским далям, о которых я так часто думала во время сеансов.

— Рад, что угодил вашему сиятельству, — кудрявый мастер изящно раскланялся, принимая кошелек с золотыми монетами.

Пока муж провожал гостя и отдавал распоряжения слугам бережно вывесить холст в гостиной, я подошла к картине вплотную. В самом углу, на фоне нарисованного замшелого камня, красовалась четкая, размашистая подпись мастера: David.

В моей голове словно разорвалась петарда. Холод прошил меня от макушки до пят.

«Давид?! — мысленно вскрикнула я, едва сдерживая дрожь. — Тот самый Жак-Луи Давид?!»

Я во все глаза смотрела на картину, и перед моим внутренним взором из глубин памяти двадцатого века начали всплывать страшные и великие образы. Тот самый Давид, который написал «Клятву Горациев» и «Смерть Сократа». Тот самый Давид, который уже совсем скоро станет ярым якобинцем, близким другом Робеспьера и Марата. Человек, который проголосует за казнь короля, возглавит революционный Террор в искусстве и станет режиссером кровавых массовых празднеств на площади Революции. Тот, кто сделает быстрый, безжалостный карандашный набросок бледной Марии-Антуанетты, сидящей в телеге по пути к гильотине... А потом, выжив в термидорианском перевороте, станет придворным живописцем Наполеона и увековечит его коронацию.

Я подошла к окну, за которым кузнецы заканчивали приваривать железные решетки. Человек, который только что весело болтал со мной о парижских сплетнях и кудрями которого я мысленно восхищалась, был одним из будущих титанов и палачей этой революции. История не просто стучалась в наши двери — она заходила в наш дом, пила наше вино и писала мои портреты. И от этого осознания решетки на окнах особняка показались мне слишком тонкими и ненадежными.

Глава сорок девятая

Глава49.

Вести из Петербурга и звонкое серебро

В один из таких промозглых дней дипломатическая почта принесла мне настоящий подарок — пухлую, перевязанную лентой пачку писем из России от Амалии. Я закрылась в своей спальне и жадно вчитывалась в листы, исписанные ее летящим, бисерным почерком.

Письма пахли дорогими духами и безмятежностью. Петербург жил своей блестящей, безопасной жизнью, бесконечно далекой от парижских баррикад и ночных перестрелок. Амалия со свойственной ей живостью пересказывала столичные сплетни: Зимний дворец гудел, обсуждая нового фаворита государыни, молодого и амбициозного Платона Зубова, чья звезда стремительно взошла после смерти Потёмкина. Но главной новостью стало другое — в самом конце длинного послания Амалия с восторгом и девичьим трепетом сообщала, что ей сделал официальное предложение блестящий кавалер, граф Апраксин.

Вечером, когда мы сидели в гостиной, я зачитала эти новости мужу, ожидая, что он порадуется за судьбу девушки. Однако Василий Петрович, услышав имя жениха, лишь тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Этот Апраксин, видимо, сын Николая Федоровича? — нахмурился граф, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Знавал я его... Повеса и игрок, каких в столице еще поискать. Эх, наплачется она с ним! Одно имя, да карточные долги.

Но тревоги о петербургских сплетнях быстро отступили на второй план, вытесненные нашими собственными, парижскими реалиями. Дух «свободы и равенства», опьянивший улицы, просочился сквозь наши новые железные решетки прямо на кухню и в людскую.

Французская прислуга в нашем особняке заметно осмелела. Исчезли прежние подобострастные поклоны, в глазах лакеев и горничных появилось дерзкое выражение людей, осознавших свои «гражданские права». Все это вылилось в то, что однажды утром целая делегация от прислуги явилась прямо в кабинет к графу. Переминаясь с ноги на ногу, но глядя прямо и твердо, они потребовали повышения жалования. Более того — они категорически отказались принимать оплату революционными бумажными ассигнациями, требуя платить им исключительно звонким серебром.

Я ждала, что Василий Петрович, аристократ до мозга костей, вспылит и укажет наглецам на дверь. Но, к моему величайшему изумлению, граф даже не повысил голоса. Без единого слова упрека или спора он легко согласился на все их условия, отдав распоряжение управляющему немедленно выдать жалованье монетами.

Когда за довольными слугами закрылась тяжелая дубовая дверь, я подошла к столу мужа.

— Это было слишком легко, — тихо сказала я. — Они воспримут твою доброту как слабость. Они еще придут, Василий.

— Да, душа моя, придут, — спокойно ответил граф, поправляя манжеты. — И я снова им заплачу.

Он поднял на меня взгляд, в котором читался холодный прагматизм опытного хозяина.

— Сейчас они по-своему правы. Бумажные деньги, которые печатает Собрание, стремительно превращаются в мусор. Все дорожает с каждым днем, и наши люди не должны страдать из-за того, что правительство этой страны не смыслит в экономике. Если мы хотим, чтобы в этом доме нас не зарезали ночью наши же лакеи, мы обязаны их кормить.

И он был абсолютно прав. Инфляция в Париже была чудовищной. Она безжалостно выкручивала цены на всё — от дров и свечей до простой буханки хлеба. Ассигнации обесценивались с такой скоростью, что торговцы на рынках предпочитали вести натуральный обмен, лишь бы не брать в руки эти пустые бумажки. Серебро стало единственной гарантией сытости и, как следствие, нашей собственной безопасности.

Глава пятидесятая

Глава 50.

Конец года: Барабаны войны и новые эполеты

К концу года дыхание надвигающейся войны стало ощущаться в Париже почти физически. Иллюзия мирной зимы таяла с каждым новым декретом Законодательного собрания.

Еще четырнадцатого декабря Василий Петрович сообщил мне за ужином, что Франция начала стягивать войска к границам. Собрание сформировало три новые армии. Командование Армией Севера поручили опытному Рошамбо, Рейнской армией — старому вояке Николя Люкнеру. А вот Армию Центра, базирующуюся в Меце, отдали маркизу де Лафайету. Герой Старого и Нового света, еще недавно собиравшийся сажать капусту в своем поместье, снова был призван на службу. Республика нуждалась в громких именах.

Рождество прошло в тягостной, сдавленной атмосфере. А сразу после праздников, двадцать восьмого декабря, Законодательное собрание проголосовало за созыв массовой армии добровольцев для