Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Вы не представляете, мадам, что творится в войсках, — рассказывал он, нервно теребя пуговицу мундира. — Энтузиазма много, а дисциплины никакой. Зато у них появилась новая страсть. Говорят, двадцать пятого апреля в Страсбурге некий офицер Руже де Лиль сочинил походный марш для Рейнской армии. Текст переписывают от руки и передают из уст в уста.

Жозеф поежился, словно от холода: — Мелодия величественная, но слова... Они поют: «Пусть нечистая кровь пропитает наши поля». Когда тысячная толпа ревет это в один голос, становится жутко. Эта песня сводит людей с ума, превращая их в фанатиков.

Пока солдаты пели будущую «Марсельезу», экономика страны летела в пропасть. Тридцатого апреля правительство, отчаянно нуждаясь в средствах на военную кампанию, выпустило декрет о печати еще трехсот миллионов ассигнатов.

Узнав об этом, Василий Петрович лишь презрительно покачал головой. — Бумага стерпит все, но рынок не обманешь. Они заливают костер войны ничем не обеспеченными бумажками. Скоро буханка хлеба будет стоить столько, что ее придется взвешивать на золотых весах.

Наши подвалы, забитые сахаром и кофе, купленными через изворотливого депутата Трюбо, и мешочки со звонким серебром в сейфе графа теперь казались не просто богатством, а единственной гарантией нашего физического выживания.

Но Собранию требовались не только деньги, но и пушечное мясо. Пятого мая вышел новый указ: приказано немедленно собрать тридцать один новый батальон.

С этого дня барабанный бой на улицах Парижа не смолкал ни днем, ни ночью. Бесконечные колонны добровольцев — часто в лохмотьях, в деревянных сабо, вооруженные старыми мушкетами и насаженными на древки косами — маршировали мимо нашего роскошного особняка.

Маленькая Анабель, заслышав этот ритмичный, грозный грохот сотен шагов, испуганно пряталась за тяжелыми бархатными портьерами моей спальни, сжимаясь в комочек. А я, глядя на это море вооруженных, озлобленных и голодных людей, все чаще нащупывала в кармане платья заветный ключ от нашей неприметной мансарды у Тюильри. Война началась на границах, но я всем нутром чувствовала: очень скоро она придет на улицы Парижа.

глава пятьдесят четвертая

глава 54.

Письма из двух миров и роковое вето

В середине мая, когда улицы Парижа оглашались бесконечным барабанным боем и маршем новобранцев, дипломатическая почта принесла мне спасительный глоток свежего воздуха. На серебряном подносе в моей спальне лежали два пухлых конверта: один с неаполитанскими штемпелями, другой — с российскими.

Я с трепетом распечатала первое письмо. Оно пахло морем, горячим ветром и лавандой — запахами моего покинутого итальянского рая. Бьянка писала много, с присущей ей южной эмоциональностью.

«Ах, мадам Анна, как же здесь пусто без вас! — гласили ровные, летящие строчки. — Я считаю дни до вашего возвращения. Шарль здоров, румян и весел. Вчера он гонял нашего кота Персика по всей террасе, а сегодня утром просил передать, что нарисовал для вас картину, на которой изобразил корабль. Мы все так ждем вас. И я... я безумно жду своего мужа».

В конверт было вложено отдельное запечатанное послание для Жозефа. Когда вечером наш капитан заглянул к нам на огонек, я молча протянула ему сложенный вдвое лист. Молодой офицер, чье лицо за последние месяцы огрубело и осунулось от бессонных ночей в патрулях, схватил письмо дрожащими руками. Он порывисто отошел к окну и долго стоял спиной к нам, вчитываясь в строчки жены. Когда он повернулся, его глаза блестели от непролитых слез, но на губах играла искренняя, почти забытая улыбка.

Бьянка, желая отвлечь нас от мрачных парижских новостей, щедро делилась в своем письме и светскими сплетнями.

«Весь неаполитанский двор только и говорит, что о новом скандале, — писала моя темпераментная подруга. — Лорд Гамильтон, английский посланник, привез из Лондона свою новую, совсем юную супругу! Представляете, она моложе его чуть ли не на сорок лет. О ее прошлом шепчутся по всем углам — говорят, она позировала художникам в весьма вольных нарядах и происходит из самых низов. Но, признаться, она дьявольски красива. Весь свет сходит с ума, а наша королева Мария Каролина уже очарована ею и приближает к себе».

Я невольно улыбнулась. Скандалы из-за красивой женщины с сомнительным прошлым — какие милые, невинные проблемы по сравнению с декретами о конфискации имущества и надвигающейся гильотиной!

Второе письмо было от Амалии. Разломив сургучную печать, я погрузилась в чтение новостей из далекой, заснеженной и бесконечно мирной России.

Моя подруга с восторгом сообщала, что ее свадьба состоялась. Она стала графиней Апраксиной и теперь обживалась в Москве, подальше от строгих порядков петербургского двора. Письмо было полно подробных описаний ее новых нарядов, московских балов, визитов к родственникам мужа и обустройства их большого дома на Пречистенке. О карточных долгах и кутежах молодого Апраксина, о которых так сокрушался Василий Петрович, она не обмолвилась ни словом — видимо, пока пребывала в счастливом ослеплении медового месяца.

«Анна, милая, как же я скучаю по нашим долгим беседам! — писала Амалия в самом конце. — Москва чудесна, здесь так гостеприимно, широко и безопасно. Бросайте ваш сумасшедший Париж, умоляю! Газеты пишут страшные вещи про эту французскую заразу. Приезжайте к нам, мы с графом будем так счастливы принять вас!»

Я опустила исписанные листы на колени и посмотрела на танцующее пламя в камине. Два совершенно разных мира. В одном — юная леди Гамильтон кружила головы неаполитанским кавалерам, в другом — беспечная Амалия танцевала мазурку на московских балах.

А здесь, в Париже, мы сидели за тяжелыми железными решетками, прятали серебро, слушали кровожадные куплеты «Марсельезы» с улицы и с замиранием сердца ждали завтрашнего дня, согревая в кармане ключ от тайной мансарды.

К концу весны воздух в Париже стал невыносимо душным — и дело было не в погоде, а в той атмосфере всеобщей ненависти, которая пропитала город.

Двадцать седьмого мая Собрание нанесло удар, от которого наша тихая Анабель прорыдала всю ночь. Был издан декрет о немедленной депортации всех священников, отказавшихся принести присягу правительству. Тех самых священников, которые давали приют беглецам, подобным нашей юной подопечной. Революция методично уничтожала старую веру, заменяя ее культом нации.

Вскоре последовал новый, еще более угрожающий шаг. Восьмого июня Собрание постановило собрать со всей страны двадцать тысяч вооруженных добровольцев-федератов и разбить их лагерь прямо под стенами Парижа.

— Это армия не для защиты границ, — хмуро констатировал Василий Петрович, расхаживая по кабинету. — Это армия для устрашения короля. Радикалы стягивают в столицу фанатиков, чтобы одним ударом покончить с монархией.

Но Людовик XVI