Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

внезапно проявил упрямство отчаяния. Одиннадцатого июня он воспользовался своим конституционным правом и наложил вето на оба декрета — и о депортации духовенства, и о военном лагере.

— Он подписал себе смертный приговор, — тихо сказал мой муж, когда весть о королевском вето разлетелась по городу. — Толпа не прощает неповиновения своим кумирам.

И граф оказался абсолютно прав.

Двадцатого июня Париж взорвался. Вечером к нам вбежал смертельно бледный Жозеф. Его мундир был помят, а в глазах стоял неподдельный ужас.

— Тюильри захвачен! — с порога выдохнул он, едва переводя дух. — Это был заговор, Ваше сиятельство. Тайный повстанческий комитет, которым заправляют Жорж Дантон и прокурор Манюэль, поднял предместья. Десятки тысяч вооруженных людей... Национальная гвардия просто расступилась! Мы ничего не могли сделать!

— Где король? — граф резко поднялся навстречу капитану. — Он жив?

— Жив. Но лучше бы вы этого не видели, — Жозеф с отвращением покачал головой. — Толпа ворвалась прямо во дворец, выломала двери топорами. Они прижали Его Величество к окну. Они заставили монарха Франции... надеть красный фригийский колпак! И пить вино из одного стакана с санкюлотами за здоровье нации!

Я закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Мои мысли метнулись к нашей тайной мансарде на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Она находилась в двух шагах от этого безумия! Если бы мы решили переждать бурю там именно сегодня, мы оказались бы в самом эпицентре восстания.

На следующий день, двадцать первого июня, испугавшись содеянного, Собрание спешно выпустило лицемерный декрет, запрещающий собрания вооруженных граждан в черте города. Но было слишком поздно. Закон превратился в пустой звук.

Падение героя

В эти мрачные дни на политической сцене в последний раз мелькнула тень былого величия. Двадцать восьмого июня в Париж внезапно вернулся маркиз де Лафайет. Оставив свою армию на фронте, он явился в Законодательное собрание.

— Он выступил с блестящей речью, — рассказывал нам позже Василий Петрович, который присутствовал на заседании дипломатического корпуса. — Лафайет открыто обвинил якобинцев и Дантона в государственной измене. Он потребовал распустить мятежные клубы и восстановить авторитет короны. Он хотел организовать смотр Национальной гвардии, чтобы собрать верные закону войска и навести порядок в столице.

— И что же? — с надеждой спросила я.

— А то, что новый мэр Парижа, радикал Петион, просто отменил этот смотр, — с горькой усмешкой ответил граф. — Никто не пришел на призыв Лафайета. Гвардия больше ему не подчиняется. Герой двух континентов оказался генералом без армии.

Это был конец иллюзий. Тридцатого июня сломленный, понявший свое бессилие Лафайет покинул Париж и вернулся к своим войскам на границу. Вслед ему неслись проклятия. В тот же вечер Робеспьер с трибуны Якобинского клуба публично осудил маркиза как предателя нации, а на площади Пале-Рояль улюлюкающая толпа радостно сожгла его соломенное чучело.

Кумиры тысяча семьсот восемьдесят девятого года стремительно превращались во врагов народа. Глядя на зарево от костров, освещавшее ночное небо над Парижем, я понимала: защита рухнула. Монархия была растоптана, армия расколота, а умеренные политики спасались бегством. Близилась развязка.

глава пятьдесят пятая

Глава55.Вкус дома и новые напасти

Вкус дома и кулинарная дипломатия

В те душные, пропитанные политической тревогой летние дни мне отчаянно хотелось хотя бы на несколько часов сбежать от пугающей реальности. Я все чаще вспоминала наш безмятежный Неаполь, залитую солнцем террасу и свою милую русскую повариху Настю, жену нашего верного Архипа. Она умела творить на кухне настоящие чудеса, одним только запахом пирогов возвращая нам ощущение спокойствия и родины.

Именно эта щемящая тоска по дому и уюту однажды утром решительно привела меня на нашу просторную парижскую кухню. Местная кухарка, дородная и обычно весьма строгая Карин, встретила мое появление с нескрываемым изумлением. Хозяйка особняка, графиня, спускается к очагу и просит нож? В ее французской картине мира это граничило с полнейшим безумием.

Но я была непреклонна. Вооружившись льняным фартуком и засучив рукава своего скромного платья, я объявила, что сегодня мы готовим особенное блюдо.

Объяснить Карин концепцию настоящих русских щей оказалось той еще задачей. Я просила приготовить наваристый бульон из хорошего куска свинины на кости, нарубить капусту, подготовить коренья... В процессе я вдруг поймала себя на том, что руководствуюсь не только Настиными неаполитанскими секретами, но и всплывшими из глубины сознания воспоминаниями совсем из другой жизни — из моего родного времени. Я вспоминала мамину стряпню: как она ловко шинковала капусту, как пассеровала овощи до идеального золотистого цвета, чтобы суп получился наваристым, ароматным и густым.

Карин, сначала наблюдавшая за моими кулинарными пассажами с недоверчивой опаской, вскоре втянулась в процесс. Мы вместе резали, мешали, пробовали варево с большой деревянной ложки. К полудню по нашему парижскому особняку поплыл такой дурманящий, совершенно нездешний аромат, что даже робкая Анабель выглянула из коридора, удивленно поводя носиком.

К обеду я велела накрыть стол в малой столовой. Когда лакей торжественно внес фарфоровую супницу и снял крышку, над столом поднялось облако горячего, пряного пара.

Василий Петрович, уставший после утренних депеш и ожидавший увидеть привычный французский бульон или легкое рагу, замер. Он принюхался, недоверчиво прищурился, а затем его лицо озарилось совершенно мальчишеской, искренне счастливой улыбкой. Он зачерпнул ложку, попробовал, прикрыл глаза от удовольствия и с шумом выдохнул.

— Это невероятно! Русские щи в Париже! — восторженно воскликнул граф, глядя на меня с таким обожанием, словно я только что в одиночку спасла целую армию. — Моя любимая жена создала чудо!

— При небольшой помощи Карин и старых маминых рецептов, — со смехом отозвалась я, чувствуя, как оттаивает напряжение, которое неделями копилось в моих плечах.

В тот обед мы ели горячие щи со свежим, хрустящим парижским хлебом, напрочь забыв о строгом дипломатическом политесе, о якобинцах, о Дантоне и о том, что за нашими новыми железными решетками рушился целый мир. На какие-то полчаса эта тарелка домашнего супа вернула нам ощущение безопасности, подарив тот самый спасительный якорь, который был нам так необходим, чтобы не сойти с ума в стремительно сходящем с ума Париже.

Вкус того безмятежного домашнего обеда со щами слишком быстро растаял на губах, вытесненный едким привкусом парижской гари и надвигающейся катастрофы. Июльская жара стояла невыносимая, но новости, приходившие с улицы, заставляли нас леденеть от ужаса.

Двадцать восьмого июля Василий Петрович стремительным шагом вошел в мою спальню, даже не постучав. В руке он сжимал свежий листок, от которого густо пахло типографской краской. Лицо графа было бледным