Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Граф подошел ко мне и крепко взял за плечи, глядя прямо в глаза. — До десятого августа остались считанные часы. Завтра Париж умоется кровью.

глава пятьдесят седьмая

глава 57.

Десятое августа: Кровавый рассвет и падение монархии

Набат, не смолкавший всю ночь, к утру десятого августа превратился в сплошной, оглушительный гул, от которого вибрировали стекла. Оставаться в нашем роскошном, привлекающем внимание особняке стало смертельно опасно — по улицам уже рыскали вооруженные отряды, ищущие аристократов.

Накинув простые темные плащи, мы с Василием Петровичем покинули дом через неприметную черную дверь для прислуги. Перебежками, прячась в тени узких переулков, мы чудом успели добраться до улицы Сен-Тома-дю-Лувр. Наша тайная мансарда встретила нас духотой и пылью, но сейчас она казалась самым желанным местом на земле.

В каморке было единственное круглое слуховое окно, выходящее прямо на крыши. Граф осторожно приоткрыл раму, и в комнату тут же ворвался запах пороха и многотысячный рев. Мы оказались в партере самого страшного театрального представления в истории Франции. Дворец Тюильри и площадь перед ним были как на ладони.

То, что мы увидели, навсегда врезалось в мою память.

Площадь перед королевской резиденцией была затоплена морем людей. Национальная гвардия, теперь полностью перешедшая на сторону восставшей Парижской коммуны, объединилась с вооруженными до зубов революционными федератами из Марселя и Бретани. Лес пик, штыков и красных фригийских колпаков колыхался под утренним солнцем, а к воротам дворца уже подкатывали пушки.

— Смотри, — вдруг напряженно прошептал Василий Петрович, указывая на сады Тюильри. — Они уходят.

Сквозь деревья мы разглядели небольшую процессию, торопливо покидающую дворец. Это был Людовик XVI со своей семьей. Испугавшись надвигающейся бойни, король бросил свою резиденцию и отправился искать убежища в здании Законодательного собрания, расположенном неподалеку. Он надеялся, что депутаты спасут его, но тем самым он предал тех, кто остался защищать его честь.

На страже опустевшего Тюильри остались лишь швейцарские гвардейцы в своих ярких красных мундирах да горстка верных дворян.

А затем начался штурм.

Раздался первый пушечный залп, от которого наша мансарда содрогнулась. Следом воздух разорвала беспорядочная ружейная трескотня. Швейцарцы, верные своей воинской присяге, встретили марсельцев и гвардейцев Коммуны плотным, дисциплинированным огнем. На какое-то время нападавшие дрогнули и отхлынули, оставив на брусчатке десятки тел.

Но силы были слишком неравны. Толпа, разъяренная видом крови, нахлынула с новой, звериной яростью. Пушки пробили ворота. Мятежники ворвались во двор, а затем и в сами покои Тюильри.

Я зажала уши руками, отвернувшись от окна, и уткнулась в плечо мужа. Даже сквозь толстые стены до нас доносились нечеловеческие крики. Швейцарских гвардейцев не просто победили — их безжалостно истребляли. Их резали на лестницах, выбрасывали из окон на пики толпы, добивали раненых прямо в парадных залах дворца. Красные мундиры смешались с лужами настоящей крови.

К полудню все было кончено. Над разграбленным Тюильри поднимались черные клубы дыма, а по улицам с победными песнями ходили оборванцы, нацепив на штыки обрывки королевских гобеленов.

Ближе к вечеру Василий Петрович, ненадолго спускавшийся вниз, чтобы раздобыть новости, вернулся в мансарду с потемневшим лицом.

— Монархия пала, Анна, — глухо произнес он, опускаясь на скрипучий стул. — Законодательное собрание спасовало перед Коммуной. Под угрозой расправы они издали декрет, который временно приостанавливает всю власть короля.

— Что будет с Людовиком и Марией-Антуанеттой? — с содроганием спросила я.

— Они пленники. Их переведут под строгую охрану, — граф устало потер виски. — А Собрание объявило о самороспуске. Они приказали избрать совершенно новое правительство на основе всеобщего голосования. Оно будет называться Конвент. Старая Франция умерла сегодня на ступенях Тюильри. И я боюсь представить, какое чудовище родится на ее руинах завтра.

глава пятьдесят восьмая

глава58.Последствия.

Мы пробирались к нашему особняку глухими переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям и пьяным от крови и дешевого вина компаниям санкюлотов. Улицы были усеяны обломками баррикад и битым стеклом.

Когда мы наконец подошли к нашему дому, у меня упало сердце. Тяжелые дубовые двери, те самые, что недавно укрепляли кузнецы, стояли настежь. Внутри царила зловещая, мертвая тишина.

Мы осторожно вошли в холл. Особняк был пуст. Вся наша французская прислуга, еще недавно требовавшая жалование серебром, бежала. И бежала не с пустыми руками. Заглянув в кухонные кладовые, я обнаружила, что они подчистую разграблены — исчезли и запасы дефицитного сахара, и кофе, и мешки с мукой, добытые с таким трудом через депутата Трюбо.

Но настоящий ужас ждал нас в гостиной. Комната выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Перевернутая мебель, разбитые фарфоровые вазы, выпотрошенные ящики секретеров. На полу валялись разбросанные книги и сорванные портьеры. А на стене...

Я невольно вскрикнула и прижала руки к губам. Мой портрет, то самое полотно работы Жака-Луи Давида с изображением гор и леса, был безжалостно исполосан ножом. Холст висел жалкими лохмотьями, обнажая стену.

— Анна! Сюда! — резкий голос мужа донесся из коридора.

Я бросилась на зов и увидела, как Василий Петрович достает из-за тяжелой напольной вазы в темном углу съежившуюся фигурку. Это была Анабель. Девушка дрожала так сильно, что не могла стоять на ногах, ее светлые волосы спутались, а лицо распухло от слез.

— Мадам... Ваше сиятельство... — зарыдала она, в отчаянии цепляясь за мои юбки. — Это были национальные гвардейцы! Не марсельцы, а наши, парижские!

— Успокойся, дитя. Что они здесь делали? — граф опустился перед ней на одно колено, его голос был обманчиво спокойным.

— Они искали вас! — Анабель захлебывалась слезами, глядя на нас расширенными от ужаса глазами. — Они кричали, что иностранцам больше нет веры. У них был официальный приказ об аресте! Они перевернули весь дом, били посуду... А слуги... слуги просто показали им, где что лежит, забрали еду из кладовой и ушли вместе с ними! Я спряталась в нише, они меня не заметили.

Василий Петрович медленно поднялся. Его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску. Дипломатический щит Российской империи, в незыблемость которого он так верил, был окончательно растоптан сапогами новой власти. Никакой неприкосновенности больше не существовало.

— У нас мало времени. Если они не нашли нас сейчас, они обязательно вернутся позже, — жестко скомандовал граф.

Он прошел в свой разрушенный кабинет, отодвинул тяжелую дубовую панель, скрывавшую потайной сейф, о котором не знал никто из посторонних, и быстро пересыпал в неприметный холщовый мешок остатки нашего