Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Они сделали это, Анна. Они подписали Людовику смертный приговор, думая, что спасают его, — процедил он, бросая листок на мой туалетный столик.

Я взяла бумагу. Это был перевод манифеста, изданного двадцать пятого июля герцогом Брауншвейгским, главнокомандующим объединенной австро-прусской армией.

— Читай вслух, — мрачно велел муж, наливая себе воды из графина.

Я пробежала глазами по высокопарным строкам, и мой голос дрогнул, когда я дошла до главного ультиматума: «...если дворцу Тюильри будет нанесено оскорбление, если королевской семье будет нанесён малейший вред, последует показательная месть, которая запомнится навсегда. Париж будет предан военной экзекуции и полному разрушению...»

— Безумцы! — вырвалось у меня. Я бросила листок, словно он жег мне пальцы. — Неужели они не понимают, с кем имеют дело? Это же не запугает толпу, это взорвет ее!

— Дипломатия монархов оторвана от реальности, — горько усмехнулся Василий Петрович. — Герцог Брауншвейгский искренне верит, что чернь в ужасе падет на колени перед его угрозами. Но сегодня этот манифест тысячами копий разлетелся по всему Парижу. И знаешь, каков результат? Ярость. Абсолютная, слепая ярость. Теперь для каждого санкюлота на улице этот документ — прямое и неоспоримое доказательство того, что король Людовик вступил в сговор с врагами Франции. Монарх официально стал предателем нации.

Последствия этой чудовищной политической ошибки не заставили себя долго ждать. Всего через два дня, тридцатого июля, рухнула последняя баррикада, защищавшая остатки государственного порядка.

Вечером в наш особняк тайком пробрался Жозеф. Он был без мундира, в простом темном плаще, наброшенном поверх гражданского сюртука.

— Я больше не ношу эти эполеты с гордостью, Ваше сиятельство, — хрипло произнес он, отказываясь от предложенного вина. — Сегодня Законодательное собрание издало новый указ. Отныне в Национальную гвардию официально разрешено вступать гражданам из рабочего класса. Тем самым «пассивным гражданам», которые даже не платят налогов.

Жозеф закрыл глаза, словно пытаясь отогнать страшное видение.

— Это конец Гвардии как регулярной силы. Они открыли арсеналы для всех. Пивовары, грузчики, мясники с боен, безработные бродяги — теперь они все законные гвардейцы, вооруженные ружьями и пиками. Ими больше не командуют офицеры. Ими командует слепая ненависть к королю и аристократам. Улица получила законное право убивать.

Мы с мужем переглянулись в повисшей тяжелой тишине. Особняк Воронцовых, несмотря на все его железные решетки и дипломатический статус, внезапно показался мне хрупким карточным домиком, стоящим на пути сорвавшейся с гор лавины. Я сунула руку в карман, где лежал заветный ключ от нашей маленькой, тайной мансарды на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Час, когда нам придется бежать в трущобы, чтобы спасти свои жизни, был уже совсем близок.

глава пятьдесят шестая

глава 56.

Накануне бури и гимн из Марселя

Конец июля принес в столицу немыслимую жару и новых, еще более радикальных гостей. Тридцатого июля в Париж вступили батальоны добровольцев-федератов с юга, из Марселя.

Я стояла у окна за плотно задвинутыми шторами, вслушиваясь в ритмичный, пугающий гул, доносящийся с улиц. Марсельцы шли стройными, загорелыми колоннами, пыля стоптанными башмаками, и во всю мощь своих луженых глоток распевали тот самый военный гимн Рейнской армии, о котором нам рассказывал Жозеф. Эта песня, принесенная южанами, теперь обрела новое имя — парижане начали называть ее «Марсельезой». От ее кровожадного припева, разносившегося над крышами, по спине бежал холодок.

В тот же вечер к нам заглянул Жозеф. У него была разбита губа, а на скуле наливался синяк.

— Вы ранены, капитан! — ахнула я, велев Анабель немедленно принести таз с водой и чистые бинты.

— Пустяки, мадам, — Жозеф поморщился, прикладывая влажную ткань к лицу. — Это не на фронте. Это здесь, на улицах Парижа. Марсельцы сцепились с нашими патрулями. Мы пытались навести порядок, но они называют нас «собаками Лафайета» и прислужниками тирана. Между новыми добровольцами и теми солдатами Национальной гвардии, кто еще верен присяге, вспыхивают жестокие драки по всему городу. Мы теряем контроль.

С каждым днем кольцо вокруг монархии сжималось все туже, принимая уже официальные формы. Третьего августа Василий Петрович вернулся с дипломатической встречи с известием, которое не оставляло камня на камне от надежд на мирный исход.

— Сорок семь из сорока восьми районов Парижа подали петиции в Собрание, — мрачно сообщил граф, расстегивая ворот сорочки. — Якобинцы и кордельеры полностью подмяли под себя настроения масс. Знаешь, кто зачитывал эти петиции депутатам? Сам мэр Парижа, Петион. И требование у них одно — немедленное смещение короля.

— А если Собрание откажет? — с замиранием сердца спросила я.

— Они уже дали ответ на этот вопрос, — муж тяжело опустился в кресло. — Четвертого августа одна из самых радикальных секций сделала официальное заявление. Они объявили Собранию ультиматум: если до десятого августа король не будет низложен, предместья поднимут восстание.

Осажденная крепость и переворот в ратуше

Угроза была настолько явной, что королевский двор наконец начал действовать, готовясь к последнему бою.

— Тюильри сейчас напоминает осажденный военный лагерь, — рассказывал Василий Петрович. — По просьбе двора швейцарская гвардия получила подкрепление. К ним присоединяются вооруженные дворяне — те немногие, кто не эмигрировал и готов сложить голову за Людовика. Дворец ощетинился ружьями.

При этих словах я похолодела, инстинктивно сжав в кармане ключ. Моя тайная мансарда на улице Сен-Тома-дю-Лувр! Я покупала ее как тихое убежище, чтобы затеряться в толпе, а оказалось, что она расположена прямо на линии грядущего фронта. Если десятого августа начнется штурм дворца, этот район превратится в кромешный ад.

Но события опередили даже этот страшный ультиматум.

В ночь на девятое августа Париж не спал. Над городом гудел набат. Тяжелые, размеренные удары колоколов били по натянутым нервам, предвещая катастрофу.

Утром граф, пославший своих самых надежных людей на разведку, принес ошеломляющие новости.

— Власть сменилась, Анна. Ночью произошел переворот, — его голос звучал сухо и резко. — Жорж Дантон и его союзники-кордельеры захватили Отель-де-Виль. Они просто вышвырнули старый муниципалитет и основали новую, Революционную Парижскую коммуну. Они увеличили количество своих депутатов до двухсот восьмидесяти восьми человек и взяли на себя полное управление городом.

— А что же Законодательное собрание? — не веря своим ушам, спросила я. — Неужели депутаты стерпят этот захват власти?

— У них нет выбора. Они напуганы до смерти, — презрительно бросил дипломат. — Завтра они официально признают эту самозваную Коммуну законным правительством Парижа. Закон умер, Анна. Теперь городом правит Дантон, а его аргументы —