Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

И ему аплодировали. О, как ему тогда аплодировали! Блестящие маркизы, утонченные философы, нежные дамы в шуршащих шелках восхищались этим «гуманным» изобретением. Они цокали языками, хвалили милосердие доктора и поднимали бокалы за научный прогресс, который наконец-то избавит человечество от варварской жестокости.

А теперь?

Я посмотрела на закопченный потолок нашей убогой каморки на Монмартре, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Какая чудовищная, дьявольская ирония судьбы. Теперь это «гуманное» изобретение, выкрашенное в красный цвет, стояло на площади и методично, с холодным лязгом отрубало головы тем самым людям, которые восторженно хлопали в ладоши в салоне Талейрана.

Просвещенный век, мечтавший о милосердии, обернулся механизированной бойней. Машина доктора Гильотена стала слепым и безжалостным идолом новой власти, идолом, который не различал правых и виноватых, аристократов и санкюлотов, мужчин и женщин. Ей требовалось лишь одно — бесперебойная работа. И судя по сегодняшним новостям от Василия Петровича, этот механизм только что начал свой бесконечный, кровавый пир.

Наступление осени не принесло Парижу ни желанной прохлады, ни успокоения. Напротив, сентябрь тысяча семьсот девяносто второго года выдался душным, липким и насквозь пропитанным запахом крови.

Каждое утро Василий Петрович, надвинув шляпу поглубже на глаза, уходил в город и возвращался со стопкой свежих газет. Раньше мы обсуждали новости вслух, спорили, строили прогнозы. Но теперь в нашей ветхой пекарне на Монмартре воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Мы с мужем сидели за грубым деревянным столом и читали прессу молча, лишь изредка обмениваясь потрясенными взглядами.

Мы не читали вслух ради Анабель. Девушка и без того находилась на грани помешательства. Она вздрагивала от шороха мыши в углу, а дальний звон колокола заставлял ее бледнеть и закрывать уши руками. Если бы она услышала то, о чем кричали газетные заголовки в те дни, ее рассудок мог бы окончательно помутиться.

А новости были поистине апокалиптическими. Второе сентября принесло весть о том, что крепость Верден сдалась войскам герцога Брауншвейгского без единого выстрела. Путь на Париж для прусско-австрийской армии был практически открыт.

Известие о падении Вердена вызвало в столице приступ массовой паранойи. Дантон и Коммуна, панически боясь удара в спину от роялистов, издали чудовищный, немыслимый приказ. Я водила пальцем по строчкам газеты, и буквы плыли перед глазами от слез ужаса. С второго по седьмое сентября в парижских тюрьмах развернулась невиданная бойня.

Вооруженные толпы санкюлотов и марсельцев врывались в камеры и безжалостно убивали заключенных. Газеты приводили сухую, дьявольскую статистику: от тысячи четырехсот до двух тысяч растерзанных человек. И ради чего? Политическими заключенными из них было едва ли пять процентов. Шесть процентов составляли уцелевшие швейцарские гвардейцы. Подавляющее большинство убитых оказались обычными уголовниками, бродягами или должниками.

Но страшнее всего было то, что семнадцать процентов жертв этой бойни составили священники, отказавшиеся присягнуть новой власти. Те самые духовные отцы, у которых наша Анабель когда-то искала спасения. Я плотнее сжала губы, перевернув страницу. Анабель не должна этого знать.

Словно этого было мало, десятого сентября правительство выпустило новый декрет. Теперь государство официально реквизировало абсолютно все предметы из золота и серебра, принадлежавшие церкви. Храмы грабили на законных основаниях, переплавляя священные реликвии в монеты для оплаты войны.

Атмосфера в нашем убежище накалилась до предела. Анабель почти перестала спать. Она сидела в углу, бледная как полотно, и нервно теребила край своего передника. Я видела, как в ее огромных глазах плещется темный, липкий страх, грозящий поглотить ее целиком.

Нужно было срочно занять ее руки и мысли, вытащить ее из этой бездны отчаяния. И тогда я вспомнила про кулинарию.

— Анабель, дитя мое, — мягко сказала я однажды утром, подходя к ней. — Мне нужна ваша помощь. Кажется, мы забыли, что такое нормальная еда. Пойдемте к очагу.

Сначала она сопротивлялась, неуверенно переминаясь с ноги на ногу у закопченной печи, которую хозяин пекарни разрешил нам использовать. Но я была настойчива. Я вложила ей в руки нож, принесла овощи, купленные графом на рынке, и принялась руководить процессом.

— Мы будем готовить русские щи, — уверенно заявила я. — Режьте капусту. Мелко, Анабель, вот так. Сосредоточьтесь на звуке хрустящих листьев.

Ритмичный стук ножа по деревянной доске подействовал на нее как успокоительное. Постепенно ее плечи расслабились. На следующий день я учила ее готовить гуляш — наваристый, сытный, с густым ароматом специй и овощей, который хотя бы на время перебивал доносящийся с улицы запах гари. Мы вместе стояли у огня, обжаривая кусочки говядины и лука, и я рассказывала ей, как важно правильно подобрать пряности.

А на завтрак я показала ей, как делать яичницу с томатами и луком..

— Смотрите, Анабель, какие яркие цвета, — говорила я, пока мы резали красные, сочные помидоры и разбивали яйца на шипящую сковороду. Желтый и красный смешивались, создавая радостную, домашнюю палитру, так контрастирующую с серостью нашего существования.

Эта простая, монотонная работа сотворила чудо. Запах кипящего бульона, шкварчание яичницы, тепло очага и необходимость следить за тем, чтобы не подгорело мясо, вернули девушку к реальности. Орудуя деревянной лопаткой, она впервые за несколько недель слабо улыбнулась. Кухня в старой пекарне стала нашей единственной крепостью, где мы могли контролировать хоть что-то, пока снаружи рушился целый мир.

глава шестьдесят первая

глава 61.

Чудо при Вальми и план Жозефа

Относительное кухонное спокойствие, которое нам удалось наладить в старой пекарне, вскоре было вновь безжалостно нарушено политическими бурями. Сентябрь подходил к концу, принося с собой промозглые осенние ветра и новости, казавшиеся совершенно немыслимыми.

Двадцатого сентября Жозеф, вернувшийся из дозора по городу, принес ошеломляющую весть с фронта. Коалиционная армия, которая еще недавно казалась непобедимой машиной, угрожающей стереть Париж с лица земли, была остановлена.

— Это почти чудо, Ваше сиятельство! — с нервным смешком рассказывал Жозеф, грея озябшие руки у нашего очага. — Французские войска под командованием Дюмурье и Келлерманна столкнулись с пруссаками при Вальми. По сути, это была лишь артиллерийская дуэль, незначительное столкновение. Но пруссаки... они дрогнули. По совершенно неизвестной, необъяснимой причине армия герцога Брауншвейгского начала отступление!

Победа при Вальми сняла прямую угрозу захвата столицы, но для нас это означало лишь одно: Коммуна и радикалы теперь почувствуют себя абсолютно неуязвимыми.

В тот же день, двадцатого сентября, пока на фронте гремели пушки, в Париже произошло событие, навсегда изменившее лицо страны. Новоизбранный Национальный конвент провел свою первую сессию. Заседания проходили за закрытыми