Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

осеннюю грязь, которая ледяными тисками сковывала ноги и тянула вниз при каждом шаге. Воздух был пропитан сыростью, гниющими листьями и тем горьким, едким привкусом дыма, который навсегда останется для меня запахом революции.

Позади, растворяясь в утреннем тумане, оставались парижские заставы. Там, за пеленой моросящего дождя, исчезал обезумевший город, поглощенный диктатурой Коммуны. Там осталась наша разрушенная жизнь, изрезанный портрет в роскошной гостиной и ненасытная гильотина, чье лезвие со звоном опускалось на шеи ни в чем не повинных людей. Я физически ощущала, как этот город дышит нам в спину, и каждую секунду ждала, что чья-то грубая рука ляжет мне на плечо, узнав во мне русскую графиню. Впереди же лежала пугающая, бескрайняя неизвестность. Голые, почерневшие от сырости деревья стояли вдоль разбитых дорог, словно безмолвные свидетели нашего исхода, указывая путь туда, к линии фронта, где нам предстояло искать свое спасение.

Мы шагали в бесконечной, извивающейся подобно огромному серому змею колонне таких же оборванных, озлобленных и отчаянных людей. Вокруг меня были лица, искаженные голодом, фанатизмом и страхом: крестьяне с вилами, вчерашние подмастерья с кривыми саблями, беглые каторжники и идейные санкюлоты. Чтобы выжить в этой бурлящей, непредсказуемой и жестокой массе, нам пришлось стать ее неотъемлемой частью, раствориться в ней до полного неразличения.

Когда над строем раскатисто, словно предвестник грозы, взмывала «Марсельеза», мы пели ее вместе со всеми. Мелодия, призванная вдохновлять, вселяла в меня лишь леденящий ужас. Я видела, как ходят желваки на скулах моего мужа, как бледнеет его лицо под слоем сажи. Он, бывший блестящий императорский дипломат, привыкший к тишине дворцовых кабинетов и тонкой игре слов, теперь чеканил шаг по колено в грязи и во весь голос выводил: «Пусть нечистая кровь пропитает наши поля!».

«Господи, если бы они только знали, что именно нашей крови они жаждут», — с содроганием думала я, чувствуя, как слова гимна царапают горло. Мы научились громко и нарочито фальшиво хохотать над сальными, грубыми шутками гвардейцев, от которых раньше я бы упала в обморок. Мы вместе с беснующейся толпой проклинали «тирана Капета» — низложенного короля Людовика. Это был чудовищный, изматывающий маскарад. Каждое слово, каждый жест требовали колоссального напряжения всех душевных сил. Я боялась выдать себя слишком изящным движением руки, слишком правильной речью или недостаточно искренней ненавистью во взгляде. Но именно этот ежеминутный театр служил нам единственным пропуском к свободе.

Жизнь в обозе, который тащился в хвосте батальона под скрип тележных колес, оказалась совершенно отдельным миром со своими суровыми, но первобытно понятными правилами. Здесь пахло конским потом, мокрой шерстью и перекисшим вином. И здесь, к моему собственному огромному удивлению, я довольно легко сошлась с другими женщинами — маркитантками, прачками и боевыми подругами солдат, делившими с ними все немыслимые тяготы похода.

В этом скопище людей, вырванных с корнем из привычной жизни, абсолютно не было места великосветской спеси. Глядя на свои покрасневшие, огрубевшие от ледяной воды и золы руки, я понимала, что титулы и состояния здесь не стоят и ломаного гроша. Женщины обоза держались друг за друга, инстинктивно сбиваясь в плотную стайку перед лицом ежедневных опасностей, пьяной солдатской грубости и пронизывающего ветра.

Мы помогали друг другу стирать окровавленные бинты в ледяных ручьях, делились последними суровыми нитками, чтобы заштопать прохудившиеся юбки, и рецептами похлебок из того скудного провианта, что удавалось раздобыть. «Какая жестокая ирония, — размышляла я, сидя ночью у тлеющего костра и глядя на спящих вповалку женщин. — В роскошных парижских салонах, окруженная шелками и бриллиантами, я часто чувствовала себя бесконечно одинокой. А здесь, на грязной соломе, я нашла настоящих сестер». Уже за первую неделю марша, проведенную в постоянных, изнурительных трудах и коротких ночевках у дымящихся костров, мы сдружились так, как порой не сдруживаются за годы мирного соседства в благополучных кварталах. Общая беда, постоянный страх смерти и общая непролазная грязь безжалостно, но справедливо уравняли нас всех.

глава шестьдесят третья

глава63.

Глава 2: Капитан Жавур и винный фургон

Нам несказанно, почти мистически повезло с командиром. В те страшные дни, когда армия больше напоминала вооруженную толпу, капитан Жавур, стоявший во главе нашего сводного батальона, казался человеком из другого, давно исчезнувшего мира. Он не был из тех крикливых, брызжущих слюной политических фанатиков, которых мутная волна революции сотнями вынесла на поверхность.

Бывший сержант старой королевской армии, выслуживший свой первый офицерский чин потом и кровью, он досконально знал военное дело. Жавур был мужчиной лет сорока пяти, с обветренным, задубленным лицом, пересеченным белесым шрамом от сабельного удара, и цепким, колючим взглядом серых глаз. Его синий республиканский мундир был вытерт на локтях, но всегда безукоризненно застегнут. «Какое счастье, — думала я, наблюдая, как он осаживает своего крепкого чалого коня, — что наша жизнь зависит от сурового служаки, а не от парижского демагога, начитавшегося брошюр Марата. Этот человек понимает, что войну выигрывают не лозунгами и пением гимнов, а крепким солдатским желудком и сухими сапогами».

Жавур управлял батальоном поистине железной рукой. В то время как мы продвигались по унылым, раскисшим от осенних ливней дорогам Шампани, мимо голых, дрожащих на ветру осиновых рощ и разоренных войной деревень, порядок в нашей колонне разительно отличался от окружающего хаоса. Благодаря старым армейским связям, хитрости и недюжинному опыту капитана, наш обоз всегда был отлично обеспечен. В наших фургонах тяжело перекатывались пузатые бочки с солониной, пахло сыростью и хлебом от мешков с отборной мукой, шуршали мешки с крупами и сушеным горохом.

Соседние колонны добровольцев, предоставленные сами себе некомпетентными комиссарами, жестоко голодали, оборванными призраками брели по обочинам и от отчаяния занимались мародерством, навлекая на себя проклятия местных крестьян. Мы же были сыты. И именно поэтому наш батальон, не тратя времени на грабежи, передвигался гораздо быстрее, слаженнее и сохранял подобие воинской дисциплины.

Моя собственная жизнь теперь измерялась не сменами шелковых туалетов, не визитами и светскими приемами, а бесконечными мешками с крупой, горами грязных корнеплодов и едким, выедающим глаза до слез дымом походных костров. На каждом привале, едва обозные телеги со скрипом останавливались в грязи, я, перемазанная липкой сажей и золой, с онемевшей от холода спиной, опускалась на колени и разводила огонь. Затем в дело шел огромный, неподъемный чугунный казан, который мы везли на нашей телеге.

Те самые кулинарные уроки в нашей сырой, пропахшей мышами пекарне на Монмартре оказались воистину бесценными. Я научилась виртуозно орудовать тяжелым кухонным тесаком, кроша жилистое мясо. Мои густые, наваристые похлебки, щедро сдобренные чесноком,