Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

звон шпор разносился под куполом, где раньше звучали хоралы. Да, над нами наконец-то была надежная каменная крыша, защищавшая от прямого ливня, но внутри царили все те же пронизывающий сквозняк и тяжелая, могильная влажность, пробиравшая до самых костей. Мы жались к кострам, разведенным прямо на могильных каменных плитах, на которых были выбиты имена давно почивших аббатов. Едкий дым щипал глаза, уходя под высокие своды. Глядя на изуродованное лицо каменного ангела в свете пляшущего пламени, я мечтала лишь об одном, стискивая руку мужа, — чтобы этот безумный марш по руинам цивилизации скорее закончился, и мы вырвались из этого ледяного ада.

Глава шестьдесят шестая

глава 66.Гражданин конюх

Несмотря на всю чудовищную усталость, въевшуюся в кожу грязь и леденящий страх, который каждую секунду грозил выдать нас с головой, наш отчаянный план работал. И главным, самым надежным звеном в этой хрупкой цепи обмана стала новая должность моего мужа.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю то промозглое утро распределения, когда батальонный писарь с обветренным, злым лицом выстраивал новобранцев. Осенний ветер гнал по низкому небу рваные, тяжелые облака, а я стояла у своей повозки, вцепившись побелевшими пальцами в край передника, и мысленно молилась. «Только не в пехоту, только не в первую линию, Господи. Он же не солдат, он дипломат. Первая же вражеская пуля или штык прусского гренадера убьет его».

Но армейское начальство, брезгливо окинув беглым взглядом крепкую, породистую, но уже далеко не юношескую фигуру Василия Петровича, сделало свой выбор. К моему огромному, неописуемому, сладкому облегчению, от которого я едва не осела прямо в осеннюю слякоть, ему не выдали тяжелый мушкет, не повесили на грудь патронташ и не отправили маршировать в авангарде, под пули вражеских пикетов. Офицер-интендант, заметив, как уверенно мой муж держится рядом с упряжными животными, принял единственно верное для нас решение. Ему доверили то, в чем каждый русский дворянин, выросший в поместьях среди конных заводов и псовых охот, разбирался буквально с пеленок, — уход за лошадьми. Так бывший блестящий граф Воронцов, посланник Ее Императорского Величества, стал обычным обозным конюхом республиканской армии.

В первый же вечер нашего бесконечного похода, когда измученный лагерь наконец-то погрузился в тревожный, тяжелый сон, он подошел к моему костру. Сумерки уже сгустились, окрасив небо в лиловые и черные тона, а от раскисшей земли поднимался густой, ледяной туман. Лагерь гудел, словно потревоженный улей: где-то ржали голодные лошади, ругались из-за порции табака солдаты, трещали сотни костров, выбрасывая в небо снопы оранжевых искр.

Василий Петрович бесшумно опустился на перевернутое деревянное ведро рядом со мной. Я украдкой оглядела его, и мое сердце болезненно сжалось. Его синий суконный мундир насквозь пропах едким конским потом, дегтем от тележных осей, кислой овчиной и сырой кожей упряжи. Руки мужа, привыкшие к изящным перстням, тонкому гусиному перу и нежным прикосновениям, были стерты в мозоли жесткими, задубевшими на морозе поводьями. Под ногтями чернела въевшаяся грязь, а на скуле темнел мазок сажи. Но когда он поднял на меня взгляд в неверном свете пляшущего пламени, я поразилась: в его глазах не было ни капли уныния. Напротив, в них плясали давно забытые, совершенно озорные, почти мальчишеские искры азарта.

— Как ты, моя отважная маркитантка? — тихо, с невероятной нежностью спросил он, с благодарностью принимая из моих уставших, дрожащих рук горячую жестяную миску с остатками густой капустной похлебки.

— Устала, — честно призналась я. Сил притворяться сильной перед ним у меня не осталось. Я привалилась к его широкому плечу, от которого исходило такое надежное, живое тепло, и прикрыла отяжелевшие веки. — А ты? Как тебе новая должность, Базиль?

Я замялась, подбирая слова, боясь задеть его мужскую гордость. «Граф Воронцов вычищает навоз за обозными клячами и терпит окрики какого-то капрала, бывшего сапожника», — с горечью пронеслось у меня в голове. — Не слишком ли это... унизительно для тебя?

Вместо вздоха сожаления граф тихо, раскатисто рассмеялся своим глубоким баритоном, так диссонирующим с его нынешним жалким видом. Он с невероятным, волчьим аппетитом зачерпнул бульон грубой деревянной ложкой, проглатывая варево так, словно это были лучшие трюфели от парижского шеф-повара.

— Унизительно? Анна, любовь моя, ты не понимаешь! Это настоящий подарок небес! — он заговорщически подмигнул мне, привычным дипломатическим жестом оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Я приставлен к обозным телегам. Для этих людей я теперь просто кусок грязного сукна и пара рабочих рук. Меня никто не трогает, бравые офицеры не обращают на простых возниц ровным счетом никакого внимания. Мы для них — невидимки, обслуга, пыль на их сапогах.

Он доел похлебку до последней капли, тщательно выскреб дно миски, аккуратно отложил ложку на полено и крепко, властно обнял меня за плечи. Его губы коснулись моего уха, и он прошептал так тихо, что его слова едва пробились сквозь треск горящих веток и завывание ветра, предназначаясь только мне одной:

— Это идеальное место, душа моя. Самое безопасное в этом дурацком войске. А самое главное... — он сделал паузу, и я почувствовала, как он улыбается в темноте. — Когда придет наше время бежать под покровом ночи, нам не придется искать транспорт. Самые быстрые и выносливые лошади этого батальона будут у нас прямо под рукой, и ключи от их пут уже лежат в моем кармане.

Я подняла голову и посмотрела в его уверенное, измазанное сажей лицо. Внезапно ледяной ветер перестал казаться таким уж пронизывающим, а грязь под ногами — такой безнадежной. Внутри меня, пробиваясь сквозь страх и усталость, робким цветком распускалась надежда. Мы обязательно вырвемся.

глава шестьдесят седьмая

глава 67. Прощание во тьме и свободная дорога

Ночь, выбранная нами для побега, выдалась на редкость темной и промозглой. Густой, почти осязаемый туман тяжело полз от реки, укутывая спящий лагерь плотным влажным саваном. Костры давно прогорели, превратившись в тусклые, подернутые седой золой пятна. Батальон, измученный бесконечными дневными переходами и пронизывающим холодом, спал как убитый. Тишину нарушали лишь редкий кашель часовых да монотонный шум моросящего дождя.

Прежде чем навсегда покинуть пределы лагеря, я должна была сделать одну важную вещь. Ступая бесшумно, как тень, по щиколотку в ледяной грязи, я пробралась к своему винному фургону. Внутри, привалившись спиной к пузатому дубовому бочонку, крепко спала тетушка Мадлен. Накануне вечером старая маркитантка, пытаясь согреть свои ноющие от сырости кости, выпила лишнюю кружку крепкого, терпкого