Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

«Господи, неужели мы так близко? Неужели этот кошмар может закончиться?» — билась в моей голове одна и та же отчаянная мысль. Я сжимала ледяную, дрожащую ладонь Анабель, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности, которой у меня самой не было.

Внезапно телега дернулась и остановилась. Послышался лязг металла,храпение лошадей и властный окрик на гортанном, незнакомом диалекте. Мое сердце рухнуло в пропасть. Нас догнали.

Но когда край рогожи был резко откинут, и в глаза ударил бледный утренний свет, я увидела не синие мундиры французской Национальной гвардии. Дорогу нам преградил швейцарский пограничный патруль в чистых мундирах и даже в белых перчатках.

— Кто такие? Куда направляетесь? — строго и подозрительно спросил рослый офицер, заглядывая под рогожу и освещая нас фонарем, хотя уже наступило утро. Его рука твердо лежала на эфесе палаша.

Жозеф, сидевший на козлах рядом с Василием Петровичем, медленно, чтобы не спровоцировать солдат на выстрел, поднял пустые руки.

— Мы бежим от революции, господин офицер,я-барон Лукарно из Неаполя,а это моя семья. — тихо, но поразительно твердо произнес он по-французски. В его голосе не было ни капли той простонародной парижской хрипотцы, которую он искусно имитировал весь последний месяц; это был чистый, благородный выговор образованного человека. — Мы потеряли всё. Свой дома, свои имена, свою родину. Мы спасаем только свои жизни. Умоляю, пропустите нас.

Офицер долго и пристально смотрел на изможденное, перемазанное сажей и дорожной грязью лицо Жозефа. Затем он перевел тяжелый взгляд на нас с Анабель, жалко съежившихся в сене. Мы были похожи на загнанных, грязных зверей, но в наших глазах застыла такая бездна человеческого горя, которую невозможно было подделать.

В строгих глазах швейцарца на мгновение мелькнуло глубокое, искреннее сочувствие. Он был наслышан о том, что творится по ту сторону границы. Он знал о сентябрьских резнях, о гильотинах на площадях и о безумии, охватившем великую страну.

— Проезжайте,барон,дамы! — коротко бросил он, махнув рукой в белой перчатке своим солдатам, чтобы те опустили ружья. — Храни вас Господь, беглецы. Дальше вы на свободной земле.

Когда повозка скрипнула и миновала заставу, оставляя позади людей в форме, я уткнулась лицом в колючие, жесткие стебли сена и впервые за многие месяцы разрыдалась . Это были слезы абсолютного, невероятного, сокрушительного облегчения. Соленая влага текла по моим грязным щекам, смывая копоть. Мы вырвались. Мы обманули саму смерть.

Спустя несколько дней изматывающего пути по горным дорогам, мы наконец добрались до Цюриха. Спокойный, кристально чистый, живущий размеренной, почти сонной жизнью швейцарский город показался нам недостижимым раем после кровавого безумия якобинского Парижа и грязных обозных бивуаков.

Здесь не маршировали санкюлоты, здесь не пели страшных песен, призывающих к пролитию крови. Здесь звонили церковные колокола, на улицах пахло свежей выпечкой и жареными каштанами, а горожане учтиво кланялись друг другу.

Василий Петрович, продавший часть сохраненных драгоценностей первому же ювелиру, немедленно снял лучшие номера в хорошем, респектабельном отеле с потрясающим видом на Цюрихское озеро. Едва переступив порог своей комнаты, где на полу лежал мягкий ковер, а окна были занавешены тяжелым бархатом, я, даже не сняв дорожного плаща, велела горничной принести горячей воды. Много горячей воды.

Когда слуги наполнили глубокую медную ванну, я заперла дверь. Я с отвращением сбросила с себя лохмотья маркитантки — грубую юбку, пропитанную запахом конского пота, дыма и чужого страха, и шагнула в воду.

Я погрузилась в ванну с головой, чувствуя, как кипяток блаженно обжигает мое озябшее, покрытое синяками тело. Я яростно терла кожу жесткой губкой с густым ароматным мылом, раз за разом смывая с себя въевшуюся копоть походных костров, дорожную пыль, жир от котлов с гуляшом. Но главное — я пыталась смыть с себя весь тот липкий, парализующий ужас, который преследовал меня с десятого августа.

Вода быстро становилась серой, мутной, а я плакала и терла кожу до красноты, словно совершая обряд крещения. С каждой сброшенной каплей грязи я словно рождалась заново. Я сбрасывала с себя грубую, защитную шкуру безымянной кухарки и, сантиметр за сантиметром, снова становилась Анной Воронцовой. Женщиной, имеющей имя, достоинство и право на жизнь без страха.

Когда я, облаченная в чистое, тонкое полотняное платье — самое простое, без кружев и вышивок, какое удалось наспех купить в местной лавке, но казавшееся мне сейчас роскошнее любых королевских шелков, — вышла в гостиную, мой муж уже ждал меня.

Василий Петрович стоял у огромного окна. Он был гладко выбрит, отмыт и переодет в свежий, превосходно сшитый темный сюртук. К нему, вместе с чистой одеждой, мгновенно вернулась его былая аристократическая стать, властная осанка дипломата и привычка держать голову высоко поднятой. Но когда он обернулся ко мне, я с болью заметила, что в уголках его губ залегла новая, горькая складка, а в глазах навсегда затаилась темная, тяжелая тень пережитого в Париже кошмара.

В руках он держал стопку свежих швейцарских газет. Пахло типографской краской, и этот запах внезапно показался мне тревожным.

Он подошел, бережно, словно хрустальную святыню, взял мое лицо в ладони и поцеловал мои влажные после мытья волосы. От него исходил аромат хорошего одеколона и табака. Он жестом пригласил меня присесть на мягкий диван с изогнутыми ножками.

— Мы вовремя успели вырваться, душа моя. Словно проскользнули в закрывающуюся дверь, — негромко произнес граф, разворачивая шуршащие листы. Его голос звучал ровно, но в нем слышалось скрытое напряжение государственного мужа, анализирующего катастрофу. — Французская республика не только выстояла. Она расправляет плечи и переносит огонь своей революции на соседей. Послушай сводки, Анна. Это уже не просто гражданский бунт. Это война за передел мира.

Он пробежал глазами по колонкам мелкого текста, его брови нахмурились, и он начал зачитывать сухие, безжалостные факты:

— Двадцать третьего октября французские войска под восторженные крики местной черни и предателей заняли Франкфурт-на-Майне. Пруссаки отступают. Но это не главное, послушай, что творится севернее.

Василий Петрович перевернул страницу, бумага зловеще хрустнула в тишине уютного номера.

— Двадцать седьмого октября армия под командованием того самого Дюмурье, который, как мы слышали в обозе, остановил пруссаков при Вальми, перешла в полномасштабное наступление. Они вторглись в австрийские Нидерланды — в Бельгию. Австрийцы, лучшая армия Европы, не смогли их удержать на границе! Пишут, что совсем недавно, четырнадцатого ноября, революционные войска с немыслимым триумфом вошли в Брюссель.

Граф медленно сложил газету, отложил ее на изящный столик и посмотрел в окно. За стеклом расстилалась