Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

смотрела на проплывающие мимо залитые солнцем, уже убранные, но всё еще золотистые виноградники, на белые домики с черепичными крышами, и улыбалась — робко, неуверенно, но совершенно искренне.

Впереди, за очередным крутым поворотом горного серпантина, внезапно открылся простор, от которого захватило дух — под нами блеснула бескрайняя, сияющая бирюзовая гладь Тирренского моря, усыпанная белыми треугольниками рыбацких лодок. Там, на берегу этого мирного залива, нас ждала Бьянка, изводившаяся от неизвестности, там ждал меня мой маленький Шарль, наша верная русская кухарка Настя с мужем и наша уютная, белокаменная вилла на склоне холма.

Василий Петрович крепко обнял меня за плечи и привлек к себе, зарывшись лицом в мои волосы. Я прижалась к его груди и закрыла глаза, подставляя лицо теплым, ласковым солнечным лучам. Мы прошли сквозь настоящий ад, мы заглянули в глаза смерти и выжили, сохранив друг друга. Здесь, на этом благословенном южном берегу, защищенном морем и горами, не было ни гильотин на площадях, ни орущих якобинцев, ни ночных доносов. Только безмятежное осеннее солнце, шепот волн и никакой революции.

глава семидесятая

глава 70. Возвращение домой

Наш экипаж, натужно скрипя рессорами, одолевал последний крутой подъем. Каждое движение колес, каждый щелчок кнута возницы отдавались в моей груди гулким, неровным стуком сердца. Я вцепилась побелевшими пальцами в бархатную обивку сиденья, не в силах оторвать взгляд от окна. Казалось, если я моргну, это видение растает, обернувшись очередным промозглым утром в обозном лагере.

Но видение не исчезало. Экипаж плавно остановился, громко шурша колесами по белому, тщательно выровненному гравию подъездной аллеи. За окном кареты мерно покачивались стройные, темно-зеленые кипарисы. В открытое окно ворвался свежий ветер, и в воздухе разлился тот самый, до слез родной аромат Неаполитанского залива — непередаваемая, исцеляющая смесь густой морской соли, прелых осенних листьев, нагретого скупым ноябрьским солнцем камня и терпкого запаха тяжелых, спелых плодов цитрусовых, гнущих к земле ветви в нашем саду.

Мы не успели даже дождаться, пока нерасторопный кучер слезет с козел и опустит подножку. Тяжелые дубовые двери нашей виллы с грохотом распахнулись настежь, ударившись о каменную стену, словно сам дом радостно выдохнул нам навстречу, сбрасывая с себя многомесячное оцепенение тревоги.

На широкую террасу, залитую мягким светом уходящей осени, выбежала Бьянка. Она замерла на секунду, словно вкопанная, прижав руки к побледневшему лицу и расширившимися глазами вглядываясь в пыльный экипаж. Месяцы неизвестности положили темные тени под ее глаза и заострили скулы. Секунда тишины казалась вечностью. А затем из ее груди вырвался пронзительный, сдавленный вскрик — звук, в котором смешались невыносимая боль ожидания и абсолютное, почти безумное неверие в чудо. Забыв о всяком политесе, о приличиях и статусе, она бросилась к карете, спотыкаясь на ступенях и на ходу роняя крупные слезы, которые градом катились по ее смуглым щекам.

Жозеф, не дожидаясь кучера, вышиб дверцу плечом и выпрыгнул из кареты первым. Он поймал свою жену в объятия прямо на гравийной дорожке, и они замерли, судорожно, до хруста в пальцах вцепившись друг в друга. Бьянка рыдала в голос, уткнувшись лицом в сукно его дорожного сюртука, ее плечи ходили ходуном. А бывший капитан гвардии, человек с железными нервами, хладнокровно прошедший сквозь парижский ад, марши Коммуны и ежесекундный смертельный страх, стоял на коленях в пыли. Он лишь беззвучно, дрожащей рукой гладил ее по разметавшимся волосам, пряча собственное залитое слезами лицо у нее на плече. «Мы сдержали слово, — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на них сквозь пелену собственных слез. — Мы вернули его живым».

Следом за матерью на террасу робкой стайкой высыпали дети. Темноволосый мальчуган, успевший заметно подрасти и вытянуться за это страшное лето, и крошечная девочка, крепко державшаяся за край рубашки брата. Жозеф оторвался от Бьянки, опустился прямо на землю и сгреб в огромную охапку всю свою семью — плачущую жену, сына и дочь. Они слились в один неразделимый клубок бесконечного, отчаянного счастья, целуя друг друга в мокрые щеки, путаясь в словах и не в силах разжать эти исцеляющие объятия.

Я медленно, словно во сне, спустилась по железным ступенькам кареты, тяжело опираясь на подставленную руку Василия Петровича. Мои ноги казались ватными, а дыхание перехватило так, что потемнело в глазах.

На пороге виллы, в накрахмаленной светлой рубашечке и коротких штанишках, стоял Шарль. Мой маленький, мой родной Шарль. За эти бесконечные, выжженные страхом месяцы разлуки он невероятно вытянулся, потеряв младенческую пухлость щек. Его непослушные светлые кудри вились на теплом неаполитанском ветру, золотцем вспыхивая на солнце.

Мое сердце остановилось. Секунду, показавшуюся мне жестокой пыткой, он напряженно вглядывался в мое лицо. В его больших, серьезных глазах читалось смятение. Он словно пытался найти, узнать ту нарядную, смеющуюся графиню из своих детских воспоминаний в этой измученной долгой дорогой, постаревшей женщине в простом, запыленном платье, с тенями залегшими под глазами. «Господи, неужели он забыл меня? Неужели я стала для него чужой?» — в панике подумала я, боясь сделать даже шаг навстречу.

А затем облако сомнений рассеялось. Его лицо озарилось чистым, безусловным восторгом, от которого ком подкатил к моему горлу.

— Мама! — звонко, словно серебряный колокольчик, зазвенел над притихшей террасой его тонкий, захлебывающийся от счастья голосок.

Он сорвался с места и со всех ног бросился ко мне, раскинув руки. Я упала на колени прямо на острый гравий, не чувствуя боли, распахивая объятия навстречу, и Шарль с разбегу врезался в меня. Он крепко-крепко обвил мою шею своими маленькими, горячими ручками, зарываясь носом мне в плечо.

— Мама, мамочка, ты приехала! — щебетал он сквозь подступающие слезы, прижимаясь мокрой щекой к моему лицу. — Я так ждал! Я каждый день смотрел на дорогу! Я нарисовал тебе огромный корабль, как и обещал, с большими парусами, чтобы ты быстрее приплыла!

Я не могла вымолвить ни слова. Мои губы дрожали, горло сдавило судорогой. Плотина рухнула. Те самые слезы, которые я так долго, так упорно и жестоко сдерживала в себе — в парижских переулках, слушая набат, в душной мансарде под крышей Монмартра, скрываясь от патрулей, и у едких армейских костров, боясь выдать себя слабостью, — наконец-то прорвались наружу мощным, очищающим потоком.

Я плакала тихо, не стесняясь ни слуг, ни мужа. Я утыкалась лицом в шелковистые, пахнущие детским мылом, домашним теплом и солнцем волосы моего мальчика. Я без конца, судорожно целовала его макушку, его влажные щеки, его маленький курносый нос, словно пытаясь убедиться, что он