Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Мы спаслись от якобинцев, Анна. Наш личный побег удался, — тихо, почти шепотом закончил он, обнимая меня за плечи. — Но боюсь, от этой войны скоро будет негде спрятаться всей Европе. Республика почуяла вкус крови и побед. Этот пожар не остановится на границах Франции. Он только разгорается, и его пепел долетит до каждого дворца.

глава шестьдесят девятая

глава 69.

Последний долг и спасительные подорожные

Прежде чем навсегда покинуть гостеприимную, сытую, но всё еще пугающе близкую к французским границам Швейцарию, Василий Петрович должен был исполнить свой долг. Долг государственного мужа, который оказался единственным высокопоставленным свидетелем крушения целого мира.

Несколько дней подряд он почти не выходил из нашего просторного гостиничного номера в Цюрихе. Я часами сидела в кресле у пылающего камина, слушая лишь, как за окном шумит холодный ноябрьский ветер, срывая последние листья с деревьев у озера, да как безостановочно, яростно скрипит гусиное перо по бумаге. Мой муж изводил стопки плотных листов и флаконы чернил, составляя подробнейшие, тщательно зашифрованные донесения в Петербург, для глаз самой императрицы Екатерины.

Глядя на его напряженную спину в строгом сюртуке, я понимала, какую страшную ношу он сейчас перекладывает на бумагу. Он описывал всё, что мы видели своими глазами, шаг за шагом документируя катастрофу: кровавое падение монархии десятого августа, установление безжалостного террора Коммуны, сентябрьскую резню в парижских тюрьмах, где гибли невинные, и истинное, далекое от газетных бравад положение дел в республиканской армии, с которой мы прошли часть пути. Это была хроника надвигающейся на Европу чумы.

Связь с родиной была восстановлена благодаря русскому послу в Швейцарии, который тайно посетил нас под покровом ночи. Он не только организовал надежную, скорую отправку этой бесценной дипломатической почты со специальным курьером, но и снабдил нас самым главным сокровищем — новыми, безупречными документами.

Когда Василий Петрович разложил на столе эти бумаги, я не смогла сдержать слез облегчения. Толстые, хрустящие листы лучшего пергамента, украшенные гордыми двуглавыми орлами и скрепленные тяжелыми, багровыми, как запекшаяся кровь, сургучными печатями Российской империи. После месяцев животного страха, когда наша жизнь зависела от того, насколько хорошо мы играем роли грязных обозников, эти бумаги возвращали нам наши настоящие имена и статус. Они гарантировали нам беспрепятственный проезд через любые заставы союзных государств.

Получив эти спасительные, пахнущие сургучом подорожные, мы не стали медлить ни дня. Наскоро собрав купленные в Цюрихе вещи, мы сели в нанятый крепкий дорожный экипаж. Наш путь лежал через заснеженные перевалы Альп на юг. Через всю Италию, в залитый солнцем Неаполь, где нас ждала семья.

Путешествие через северные итальянские земли поздней осенью не было безмятежным. Европа, наконец-то осознавшая масштабы французской угрозы, стремительно вооружалась, готовясь дать отпор надвигающейся республиканской заразе.

Когда наш просторный, обитый изнутри плотным синим бархатом дорожный экипаж катился по влажным, окутанным холодными туманами дорогам Ломбардии, нам то и дело приходилось съезжать на обочину, уступая путь бесконечным вереницам военных. Мимо нас, поднимая клубы стылой ноябрьской пыли пополам с грязью, маршировали тяжело вооруженные колонны австрийской императорской армии.

Я подолгу смотрела в окно кареты на эту безупречную, отлаженную военную машину. Ровные, словно вычерченные по линейке ряды солдат в белоснежных мундирах и черных гетрах, сверкающие на бледном осеннем солнце штыки, тяжелые бронзовые пушки, которые с натужным хрипом тянули могучие, мускулистые лошади-першероны. Запах мокрого сукна, конского пота и ружейной смазки проникал даже сквозь закрытые окна нашей кареты.

Их марш сопровождался непрерывным, гулким барабанным боем. Этот мерный, рокочущий звук, эхом отскакивающий от каменных стен придорожных итальянских ферм, заставлял Анабель испуганно вздрагивать и вжиматься в угол сиденья. Девушка бледнела и инстинктивно закрывала уши руками — слишком свежи, слишком живы были в ее израненной памяти агрессивные звуки марсельских маршей, под которые парижская чернь волокла людей на фонари.

Но Жозеф, сидевший напротив нас, мгновенно уловил ее панику. Он подался вперед и ободряюще, очень бережно коснулся холодной руки девушки своими большими, сильными пальцами.

— Не бойтесь, Анабель. Слышите ритм? — мягко, почти успокаивающе сказал бывший капитан гвардии, глядя ей прямо в глаза. — Это другие барабаны. Это армия порядка. Они идут не разрушать дворцы, не грабить церкви и не убивать беззащитных. Они идут, чтобы останавливать тех, кто разрушил вашу жизнь. Вы в безопасности.

Василий Петрович, сидевший рядом со мной, провожал долгим, проницательным взглядом ряды австрийских кавалеристов в высоких касках. Он не разделял полного оптимизма Жозефа и лишь задумчиво хмурился, поигрывая набалдашником своей трости. Мой муж, блестящий аналитик, как никто другой понимал, что эта война не закончится одной кампанией. Она затянется на долгие, мучительные годы, и кровь будет литься рекой по всей Европе, прежде чем этот пожар удастся потушить. Но сейчас, в этот самый промозглый ноябрьский день, эта дисциплинированная армия была для нас надежным, стальным щитом, навсегда отделявшим нас от безумия, оставшегося по ту сторону Альп.

Чем дальше мы продвигались на юг, оставляя позади строгие заставы Папской области и римские руины, тем разительнее, прямо на глазах, менялся мир вокруг нас.

Тревожный гул военных дорог, лязг оружия и скрип артиллерийских обозов окончательно стихли, уступив место мирному шелесту вечнозеленых оливковых рощ и шуму ветра в кронах высоких пиний. Воздух с каждым днем становился всё мягче, теряя свою альпийскую колкость. Свинцовые, промозглые тучи, так долго висевшие над Францией и Северной Европой, словно тяжелый траурный саван, рассеялись без следа. Над нашими головами раскинулось пронзительно синее, высокое и бездонное итальянское небо.

Когда на очередной почтовой станции мы пересекли невидимую границу Неаполитанского королевства, я закрыла глаза и физически ощутила, как из моих плеч, из самой глубины позвоночника, уходит то ледяное, парализующее напряжение, которое сковывало меня единым спазмом с того самого кровавого августовского дня, когда мы бежали из Тюильри. Я словно вынырнула из глубокой, темной воды и наконец-то смогла сделать полный вдох.

Здесь было тихо. Здесь было по-осеннему мягко и тепло.

Мы опустили стекла окон кареты, впуская внутрь густой, горьковатый аромат нагретой скупым ноябрьским солнцем земли, прелых листьев платана, морской соли и дымка от костров, на которых местные крестьяне жарили каштаны. Даже вечно собранный, настороженный Жозеф, чья рука последние месяцы непроизвольно тянулась к спрятанным пистолетам при любом громком звуке, расслабленно откинулся на бархатные подушки экипажа. А на бледных, впалых щеках Анабель впервые за многие месяцы заиграл легкий, живой румянец. Она