Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Это моя младшая сестра, — сурово, с металлом в голосе объявил бывший капитан гвардии, наступая на здоровяка. — Она тронулась умом от страха, когда проклятые роялисты сожгли нашу деревню дотла, и с тех пор почти не говорит. Кто к ней притронется, кто хотя бы посмотрит косо — будет иметь дело со мной.

Его тяжелый, немигающий взгляд хищника, два заряженных пистолета, небрежно заткнутых за пояс, и внушительная, угрожающая фигура быстро отбили у капрала и всех остальных солдат желание заигрывать с «немой» девчонкой. «Как же легко люди теперь верят в чудовищные трагедии, — с замиранием сердца думала я, наблюдая эту сцену из-за своего фургона. — Трагедия стала нормой. Жозеф — истинный рыцарь, вынужденный прятать свое благородство под личиной грубого обозника».

Но Жозеф не мог быть рядом ежесекундно, а я была с головой занята выдачей винных порций, бесконечным подсчетом бочонков и спорами с интендантами. И тогда именно тетушка Мадлен взялась присматривать за Анабель.

Это было удивительное, трогательное зрелище. Старая маркитантка, несмотря на свой грубый нрав, манеру плеваться табаком и браниться как сапожник, относилась к девушке с почти забытой, трепетной материнской нежностью. Когда Анабель замерзала, Мадлен молча накидывала ей на плечи свой суконный плащ. Она тайком таскала для нее сладкие печеные яблоки или припрятанные кусочки твердого сахара, суя их девушке в ладошку. А если кто-то из слишком ретивых солдат, распаленных вином, всё же пытался приблизиться к нашей телеге, Мадлен не тратила слов на предупреждения — она отгоняла наглецов увесистыми, звонкими ударами своего тяжелого железного черпака по спинам, сопровождая это отборнейшими проклятиями.

Постепенно, день за днем, крупная дрожь Анабель унялась. Под надежной защитой стальных мускулов Жозефа и железного черпака старой Мадлен она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Однажды я даже увидела, как на ее бледных губах, когда Мадлен рассказывала очередную байку про незадачливого интенданта, впервые за долгие недели мелькнула слабая, робкая улыбка. «Истинное милосердие, — с благодарностью в сердце поняла я, — живет не в проповедях кардиналов и не в декретах философов. Оно живет в огрубевшем сердце старой женщины с трубкой в зубах, делящейся последним куском сахара на обочине войны».

глава шестьдесят пятая

глава 65 Брезентовый рай и монастырские своды

Осень вступала в свои права с безжалостной, почти мстительной жестокостью, и вскоре именно погода, а не австрийские штыки, стала нашим главным и самым беспощадным врагом. Небо над Шампанью неделями не прояснялось, нависая над нашими головами тяжелым свинцовым брюхом. Затяжные, пронизывающие до костей холодные дожди, казалось, смывали с лица земли не только краски, но и саму надежду. Дороги, по которым мы тащились, превратились в сплошные, непролазные реки из чавкающей бурой грязи.

Эта грязь была живой. Она всасывала сапоги, цеплялась за подолы юбок тяжелыми гирями, заставляя капитана Жавура то и дело, скрепя сердце и изрыгая проклятия, снижать темп марша. Колеса нашего тяжелого винного фургона то и дело вязли по самые оси. Я видела, как измученные, покрытые испариной лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, как их копыта скользили по жиже. Солдаты, еще недавно бодро распевавшие «Марсельезу», теперь валились с ног от нечеловеческой усталости, молча подставляя плечи под грязные борта телег, чтобы вытолкать их из очередной ямы. «Природа равнодушна к революциям, — думала я, стирая ледяную дождевую воду с лица. — Ей нет дела до того, кто прав, а кто виноват. Она просто перемалывает нас всех в своих грязных жерновах, напоминая, как мы ничтожны со своими политическими страстями».

Нашим единственным домом в этом хаосе теперь служила старая, грубая брезентовая палатка, залатанная во многих местах суровыми нитками. Каждый вечер ее установка превращалась в битву с ветром, который норовил вырвать колышки из раскисшей земли. Внутри, на холодном, сыром грунте, мы расстилали солому, которую Василию Петровичу или Жозефу удавалось чудом раздобыть на редких, полуразрушенных фермах.

Спали мы всегда вчетвером, укладываясь в тесный, почти спаянный ряд: мой муж, я, Анабель и Жозеф. «Какая невероятная, немыслимая картина для парижского света, — с горькой усмешкой размышляла я в темноте, слушая, как дождь барабанит по натянутому брезенту. — Блестящий дипломат, русская графиня, горничная и французский офицер спят вповалку, как бродяги в ночлежке. Но здесь, на этой сырой соломе, нет титулов. Есть только четыре живые души, отчаянно цепляющиеся за жизнь и друг за друга».

Казенные солдатские одеяла из серой, колючей шерсти были тонкими, дырявыми и слабо грели сырыми, ветреными ночами. Чтобы хоть как-то сохранить драгоценное тепло и не окоченеть до смерти к утру, нам поневоле приходилось прижиматься друг к другу, забыв о любых условностях. Холод пробирался под одежду, леденил пальцы и заставлял зубы выбивать мелкую дробь. В этой вынужденной тесноте, в этом жалком брезентовом раю рождались наши маленькие, нелепые поводы для смеха — наше единственное, но самое действенное лекарство от всепоглощающего отчаяния.

Я засыпала, крепко, до судорог в пальцах прижавшись к широкой спине и надежным объятиям графа, вдыхая смешанный запах конского пота и его кожи. А просыпалась поутру, обнаружив себя в крепких, панических объятиях замерзшей за ночь Анабель. Девушка во сне инстинктивно искала источник тепла и обвивала меня, словно испуганный ребенок. По утрам, ежась от проникающего в щели морозного воздуха и разминая затекшие шеи, мы тихо шутили над нашими ночными перемещениями. Жозеф глубокомысленно заявлял, что Анабель ворует его долю тепла, а граф смеялся, жалуясь, что в наших «салонах» стало слишком тесно. И эти тихие, хриплые смешки под монотонный шум дождя помогали нам не сойти с ума, сохраняя остатки человечности.

Но однажды непогода разыгралась настолько, что шквальный ветер начал валить фургоны. Батальон был вынужден остановиться на целые сутки. Мы разбили лагерь в стенах старого, колоссального аббатства — разгромленного и разграбленного местными крестьянами еще в первый год революции.

Это было величественное и одновременно жуткое место. Из мглы проступали почерневшие от сырости готические своды, которые теперь зияли дырами, открывая взгляду серое, плачущее небо. Ветер завывал в стрельчатых окнах, где когда-то сияли разноцветные витражи — теперь от них остались лишь острые осколки стекла на каменном полу. Прекрасные старинные фрески со святыми ликами были безжалостно иссечены штыками; у дев и апостолов были выколоты глаза, а на алтаре кто-то выцарапал похабные надписи.

Святость здесь тесно, до тошноты, смешалась с варварством. Солдаты с руганью ставили лошадей прямо в неф,