Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Василий Петрович, которому удалось раздобыть списки нового состава Конвента, вечером разложил бумаги на нашем грубом столе, освещенном огарком свечи.

— Посмотрите на этот расклад, Анна, — он указал пальцем на колонки фамилий. — Собрание мертво, да здравствует Конвент.

Общее число депутатов Конвента: 749 человек.

Радикальное ядро: 113 отъявленных якобинцев.

— Они заняли самые высокие, верхние скамьи в зале Манежа, — мрачно пояснил муж. — Теперь их открыто называют «Горой», а самих депутатов — «монтаньярами». И поверь мне, эта политическая Гора вскоре обрушится на Францию камнепадом, который сметет всех несогласных.

Долго ждать не пришлось. Уже двадцать второго сентября Конвент сделал свой главный, исторический шаг — официально провозгласил отмену королевской власти и учредил Первую Французскую республику. Многовековая монархия была стерта росчерком пера.

Мышеловка захлопнулась

Вдохновленная политическими переменами и победой при Вальми, республиканская армия перешла в стремительное наступление. Двадцать девятого сентября до нас докатились вести о том, что французские войска триумфально заняли Ниццу, а затем и часть Савойи. Война разгоралась с новой силой, расползаясь за пределы Франции.

Вечером того же дня Василий Петрович вернулся с очередной вылазки в город. Он не принес ни газет, ни хлеба. Его лицо было серым от усталости, а в глазах застыла ледяная безысходность. Он тяжело опустился на скрипучую табуретку и долго молчал, глядя, как Анабель убирает со стола глиняные миски после скромного ужина.

Я подошла к мужу и положила руки ему на плечи, чувствуя, как они напряжены.

— Что случилось, Василий? — тихо спросила я.

Граф накрыл мою ладонь своей и с горечью произнес: — Мы отрезаны, Анна. Окончательно и бесповоротно.

Он поднял на меня потемневший, измученный взгляд. — Я обошел сегодня все мыслимые тайные каналы. Контрабандисты отказываются брать пассажиров даже за золото — на заставах стоят патрули из фанатиков, которые стреляют без предупреждения. Дипломатические связи разорваны. И самое страшное... почта из Швейцарии перестала приходить. Наш последний канал связи с Россией и внешним миром мертв. Ни писем от Амалии, ни вестей о Шарле и Бьянке мы больше не получим.

В повисшей тишине было слышно только, как в очаге трещат догорающие поленья, да где-то в углу скребется мышь.

— Выехать никак невозможно, — голос дипломата, привыкшего решать судьбы целых государств, теперь звучал глухо и обреченно. — Любая попытка покинуть Париж сейчас — это верная смерть на первой же заставе.

Василий Петрович обвел взглядом нашу сырую, темную пекарню, задержав взгляд на сжавшейся от страха Анабель и на Жозефе, молча протиравшем саблю в углу.

— Нам остается только одно, моя дорогая, — шепотом закончил граф. — Затаиться. Забиться в самую глубокую щель, стать невидимыми, сидеть тише воды и ниже травы. Мы должны жить как мышки под полом и просто ждать. Ждать, пока в этой стене не появится хоть малейшая брешь.

Тишина в пекарне стала невыносимой. Мы сидели, словно приговоренные в ожидании палача, пока этот гнетущий морок не разорвал голос Жозефа.

— Есть один выход, — тихо, но твердо произнес бывший капитан Национальной гвардии. Он подошел к столу и оперся на него обеими руками, обводя нас лихорадочно блестящим взглядом. — План безумный, но сидеть здесь — значит просто ждать, когда за нами придут.

Мы с Василием Петровичем одновременно подняли на него глаза. Анабель в углу замерла, перестав резать овощи.

— Из Парижа каждую неделю на фронт отправляют новые батальоны добровольцев, — начал объяснять Жозеф, понизив голос. — Это наспех сколоченные отряды. Там сброд со всей страны, люди совершенно не знают друг друга. Вчерашние крестьяне, подмастерья, бродяги. И самое главное — их почти всегда сопровождают женщины. В качестве маркитанток, прачек или санитарок.

— Вы предлагаете нам... пойти в армию Коммуны? — недоверчиво нахмурился граф.

— Я предлагаю вам использовать их же хаос против них, — кивнул Жозеф. — Мы запишемся в один из таких маршевых батальонов. Я знаю, как это делается. Вы с мадам Анной и Анабель пойдете с нами. Главная задача — выбраться из Парижа легально. Доберемся вместе с войсками до границы. А там, на передовой, в неразберихе военных действий, дезертировать и пересечь линию фронта будет в сотню раз проще, чем пытаться прорваться через тыловые заставы здесь.

Василий Петрович задумчиво потер подбородок, покрывшийся жесткой седой щетиной. Он посмотрел на свои руки — ухоженные руки аристократа и дипломата, привыкшие к гусиному перу, а не к тяжелому армейскому мушкету.

— Идея логична, — медленно произнес муж, взвешивая каждое слово. — Но сойду ли я за добровольца? Мой возраст, моя манера держаться... Я совершенно не похож на ошалевшего от революции санкюлота.

Жозеф ответил с пугающей, жестокой прямотой человека, знающего изнанку этой войны: — Вполне сойдете, Ваше сиятельство. Поверьте мне. Там сейчас не смотрят на возраст и не задают лишних вопросов. Им нужно пушечное мясо. Если вы можете держать в руках ружье и стоять на ногах, вас зачислят не глядя. А копоть походных костров и пара недель марша быстро скроют любое благородство.

Граф замолчал, обдумывая этот отчаянный шаг. Пойти добровольцем в армию, которая уничтожила его мир? Делить паек с теми, кто грабил наш дом?

Я посмотрела на мужа, затем на побледневшую, но внимательно слушающую Анабель, и поняла, что выбора у нас нет.

— Жозеф абсолютно прав, Василий, — мой голос прозвучал на удивление звонко и уверенно под сводами сырой пекарни. — Это наш единственный шанс на спасение. Я готова стать маркитанткой. Я умею готовить на костре, смогу стирать бинты и перевязывать раны. Анабель мне поможет. Мы растворимся в этой массе, как капля в море.

Василий Петрович посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде промелькнула безграничная гордость за мою решимость, смешанная с глубокой нежностью. Он тяжело вздохнул и расправил плечи, словно сбрасывая с них невидимый груз безнадежности.

— Что ж... Значит, маркитантки и пушечное мясо, — граф криво, но решительно усмехнулся, принимая правила этой страшной игры. — Если это цена нашей свободы и жизней, я готов ее заплатить. Действуйте, Жозеф. Готовьте нас к вербовке.

глава шестьдесят вторая

глава 62.

Марш в неизвестность и кровавая песня

Серым, промозглым утром, когда бледное солнце еще даже не пыталось пробиться сквозь свинцовую пелену облаков, наш сводный маршевый батальон покинул пределы Парижа. Мы тяжело месили сапогами и грубыми деревянными сабо густую, чавкающую