Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

чтобы перебить запах залежалой солонины, сытные русские щи из кислой капусты со свиным салом и обжигающе пряные гуляши мгновенно сделали меня настоящей любимицей нашей роты. Уставшие, продрогшие на пронизывающем ноябрьском ветру солдаты с заострившимися от марша лицами с нетерпением ждали привала. Они, как послушные дети, выстраивались в длинную очередь к моему казану, сжимая в озябших, покрытых цыпками руках помятые жестяные миски.

— Эй, гражданка, твоя стряпня мертвого поднимет! — довольно гоготали седусые ветераны, торопливо уплетая горячее варево деревянными ложками. — Дантону бы в Конвент такую повариху, мы бы уже всю Европу завоевали без единого пушечного выстрела!

Я лишь устало улыбалась в ответ, машинально вытирая пот и копоть со лба краем грязного, засаленного передника. «Если бы вы только знали, граждане патриоты, — с горькой иронией размышляла я, помешивая варево огромным деревянным черпаком, — что еще полгода назад эти руки держали бокал с шампанским на приеме у епископа Талейрана. Как причудливо тасует карты судьба!»

Но моя легенда работала безупречно. Утонченная аристократка, графиня, с легкостью ворочающая пудовый казан и кричащая на солдат, чтобы не лезли без очереди? В их ограниченной картине мира это было абсолютно невозможным, абсурдным сочетанием. Грязь под моими ногтями, грубая ткань платья и въевшийся в кожу запах лука и дыма костра стали моей лучшей, самой надежной броней, скрывающей меня от гильотины.

Вскоре мои кулинарные таланты, а главное — поведение, заметило и батальонное начальство. Однажды вечером, когда небо над лагерем налилось свинцовой синевой, а ветер срывал последние листья с деревьев, капитан Жавур лично подошел к моему костру. Он молча зачерпнул гуляша, медленно прожевал, а затем внимательно, изучающе оглядел мое перепачканное, но абсолютно спокойное, невозмутимое лицо. Я не стала ни заискивающе хихикать, как другие маркитантки, ни прятать глаз. Я встретила его колючий взгляд с холодным достоинством.

Жавур был умен. Он быстро оценил не только мою добротную стряпню, но и мой трезвый ум, рассудительность и некую внутреннюю стать, разительно отличавшую меня от большинства крикливых, вечно пьяных обозных девиц. На следующее же утро капитан принял неожиданное решение.

Своим личным приказом перед строем он назначил меня заведовать самым ценным, стратегически важным имуществом нашего батальона — тяжелым крытым фургоном с дубовыми бочонками водки и вина. Это была должность, требовавшая не только физической выносливости, но абсолютной честности и стальной твердости характера, ведь алкоголь на войне ценился дороже золота. Это назначение мгновенно возвысило меня в негласной обозной иерархии. «Графиня Воронцова — хранительница республиканского спирта, — усмехнулась я про себя, принимая из рук Жавура новенький синий суконный мундир — Что ж, пусть так. Если ключи от этих бочек станут ключами к нашему спасению, я буду защищать их ценой своей жизни».

глава шестьдесят четвертая

глава 64.

Глава 3: Тетушка Мадлен и «младшая сестра»

Именно у тяжелого винного фургона, под низким, нависшим небом цвета старого, окислившегося свинца, я близко сошлась с самым колоритным персонажем нашего обоза. Ветер гнал по раскисшим, изуродованным артиллерией полям сухие, мертвые листья, закручивая их в зловещие воронки. Воздух был пропитан мелкой, колючей изморосью, запахом гниющей стерни и резким духом дубовых бочек с дешевым солдатским вином. И в центре этого мрачного пейзажа, словно неотъемлемая часть самой войны, всегда возвышалась старая маркитантка Мадлен.

Это была невероятно жилистая, просоленная холодными ветрами, залитая дождями и прокопченная пороховым дымом тетка лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старую, затертую военную карту, на которой время оставило свои безжалостные отметины. Она неизменно носила старый, потертый на локтях мужской сержантский мундир, наброшенный прямо поверх заляпанного грязью грубого женского платья. Из-под выцветшего чепца выбивались жесткие седые пряди. Мадлен почти никогда не выпускала из зубов короткую, почерневшую от времени трубку, источавшую едкий дым дешевого табака, а в ее мозолистой, похожей на узловатый дубовый корень руке всегда каким-то чудом оказывалась жестяная кружка с терпким вином.

Тетка Мадлен колесила с войсками уже тридцать лет. Она помнила еще славные кампании прошлого короля в Германии и Фландрии, она видела в этой долгой, суровой жизни столько оторванных конечностей, крови, непролазной грязи и мимолетных триумфов, что ее уже ничем, абсолютно ничем нельзя было удивить или напугать.

«Глядя на нее в свете тлеющих костров, — размышляла я, отмеряя винные порции в подставленные солдатские кружки, — я понимаю, что передо мной истинное лицо Франции. Не напудренные, изнеженные маркизы в версальских кулуарах и не кровожадные, брызжущие слюной трибуны вроде Робеспьера или Марата. Настоящая Франция — это вот эта несгибаемая, грубая, выносливая женщина, способная спать на голой земле и смеяться в лицо смерти».

Мадлен рассказывала мне, как одно время попыталась осесть и зажить «как нормальные люди». Она накопила немного монет и открыла свою собственную небольшую лавку бакалеи на знаменитом рынке Ле-Аль в Париже. Ей казалось, что впереди спокойная старость среди запахов сыра и копченых колбас. Но грянула революция. Безумная инфляция, сумасшедшие цены, нехватка хлеба и стремительно обесценивающиеся бумажные ассигнаты, которые новая власть печатала тоннами, пустили ее по миру быстрее, чем любой вражеский набег.

«Революция пожирает не только аристократов в бархатных камзолах, — с горькой усмешкой думала я, слушая ее хриплый голос. — Она безжалостно растоптала и тех самых простых людей, которых клялась защищать. Мы потеряли дворцы и титулы, а Мадлен потеряла свой честный кусок хлеба».

Разорившись в пух и прах, едва не растерзанная голодной толпой за то, что подняла цену на фасоль, старая маркитантка плюнула на иллюзорную гражданскую жизнь. Она достала из сундука, стряхнула пыль со своего старого сержантского мундира и снова пошла в армию — туда, где всё было ей до боли знакомо, честно и кристально понятно. Где друг был другом, а враг стоял в форме другого цвета.

Мадлен знала тысячи баек, невероятных солдатских историй и таких непристойных, откровенных анекдотов, от которых у меня поначалу горели уши. Она щедро делилась ими на привалах, перекрывая своим хриплым, раскатистым хохотом свист осеннего ветра. Мы быстро нашли общий язык, и эта суровая, сквернословящая женщина мигом стала моей лучшей, самой преданной подругой в батальоне.

Она же стала моим главным спасением в заботах об Анабель. Девушка, от природы хрупкая, как фарфоровая статуэтка, была насмерть перепугана грубостью походной жизни. На фоне серой грязи и грубых лиц солдат ее бледность и огромные, полные ужаса глаза казались чем-то инородным. Поначалу ее взял под свое жесткое крыло Жозеф.

Я помню, как к нашей телеге однажды вразвалочку подошел здоровенный,